Форма входа
Логин:
Пароль:
Главная| Форум Дружины
Личные сообщения() · Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · PDA
  • Страница 1 из 2
  • 1
  • 2
  • »
Модератор форума: ber5  
Форум Дружины » Научно-публицистический раздел (история, культура) » Обсуждения событий реальной истории. » Истоки Руси (копаем до самых корней)
Истоки Руси
КержакДата: Понедельник, 14.06.2010, 22:41 | Сообщение # 1
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
http://www.pravmir.ru/kto-takie-varyagi/
статья
для ознакомления)))

Древнейшая русская летопись «Повесть временных лет» сообщает имена народов, которые, наряду со славянами, приняли участие в формировании Древнерусского государства, — варяги, русы, чудь, весь, меря. Антропологические исследования показывают, что участвовали в этом процессе и какие-то иранские народы, имена которых нам вроде бы неизвестны.

Этническая принадлежность племен чудь, весь и меря не является тайной — это были финно-угры. А вот этническое происхождение варягов и руси загадочно. И эта загадка приобретает серьезный масштаб при учете того факта, что именно варяги и русы образовали господствующий слой будущей Киевской Руси, а русы дали свое имя складывающемуся государству.

Еще в XVIII веке немецкие ученые, жившие тогда в России — Г.З. Байер, Г. Миллер и Л. Шлёцер — впервые стали утверждать, что русы и варяги, пришедшие к славянам, были германскими племенами, а точнее, шведами, известными в Европе под именем норманнов («северных людей»). Так возникла норманнская теория происхождения русов и варягов, существующая в исторической науке до сих пор. Но тогда же, в XVIII столетии норманнскую теорию решительно опроверг М.В. Ломоносов, считавший русов и варягов балтийскими славянами, жившими ранее в Южной Прибалтике.

А.М. Васнецов «Варяги»

Вот и продолжаются более трех веков дискуссии о том — кто такие варяги и русы? Но лишь недавно в работах А.Г. Кузьмина появилась теория, объясняющая большинство противоречий, вокруг которых и ведутся более чем трехвековые споры. А.Г. Кузьмин показал, что сами научные споры вокруг происхождения варягов и руси во многом связаны с противоречивыми сообщениями древних русских летописей. В самой «Повести временных лет», как подчеркивает А.Г. Кузьмин, приводится три версии происхождения варягов и две версии происхождения русов. Все эти версии были в разное время внесены в летописный текст, иногда дополняя повествование, иногда противореча ему. Основываясь на глубоком знании источников, А.Г. Кузьмин доказал, что сами вопросы о варягах и о руси надо рассматривать раздельно, ибо и те, и другие принадлежали к разным этносам.

***

Итак, «Повесть временных лет» приводит три разные версии происхождения варягов. Самое раннее упоминание — о варягах, живущих от земли англов на западе до «предела Симова» на востоке. Земля англов — южная Ютландия, полуостров который нынче принадлежит Дании. Кстати, «англами» на Руси и называли собственно датчан. Что такое «предел Симов» — вопрос более сложный. Ясно, что этот ориентир связан с библейским сюжетом о разделении земель после Всемирного потопа между сыновьями Ноя Симом, Хамом и Иафетом. Ученые выяснили, что потомками Сима древнерусские летописцы считали волжских булгар. Поэтому «предел Симов» в данном случае — Волжская Булгария.

Иными словами, здесь именем «варяги» обозначается все население, разбросанное по Волго-Балтийскому пути, которое контролировало северо-западную часть этой водной торговой магистрали от Ютландии до Волжской Булгарии. Стоит подчеркнуть особо — в этом свидетельстве летописи о варягах предполагается не этническое, а именно территориальное определение. Помимо ильменских словен и кривичей, в это раннее образование входили финно-угорские племена: меря, весь и чудь.

Чуть ниже летопись уточняет состав племен побережья Балтики, и этот фрагмент является вставкой в летописный текст. Эта вставка дает нам более подробный список племен, живущих у Варяжского (т.е. Балтийского) моря: варяги, свевы (шведы), норманны (норвежцы), готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы, корлязи, венецианцы, генуезцы и прочие. Иначе говоря, летопись показывает нам — варяги не принадлежали к германским народам, а представляли собой отдельный этнос.

Другая позднейшая вставка, внесенная в летопись в конце XI в., также перечисляет племена, жившие в Прибалтике: «И пошли за море к варягам, к руси, ибо так звались те варяги — русь, как другие зовутся шведы, иные же норманны, англы, другие готы, эти же — так». Здесь под «варягами» подразумеваются уже разные племена. Значит, это сообщение летописи подразумевает варягов в более широком смысле и предполагает включение в число «варяжских» народов также и скандинавов. Но летописец при этом старается подчеркнуть, что имеется в виду именно «русь», а не другие народы, отчетливо противопоставляя «русь» — шведам, готам, норманнам-норвежцам и англам (собственно датчанам). Из этого сообщения следует, что в данном случае за обозначением «варяги» могут скрываться разноэтничные племена, в том числе и скандинавы.

Эти три упоминания о происхождении варягов дополняются двумя свидетельствами летописи о взаимоотношениях северо-западного славянского и финно-угорского населения с варягами. Под 859 годом летопись сообщает, что варяги «из заморья» брали дань с племен чуди, мери, а также с ильменских словен и кривичей. Под 862 годом в летописи следует сначала рассказ об изгнании варягов «за море», а затем о том, что союз ильменских словен, кривичей, веси, чуди и мери вновь призвал варягов-русь, которые пришли к ним под главенством Рюрика и его братьев Синеуса и Трувора. Рюрик, Синеус и Трувор стали у славян и финно-угров княжеским родом и основали города — Новгород, Ладогу, Белоозеро. Интересно, что историки установили: «Сказание о призвании варягов» — это тоже позднейшая вставка, появившаяся в летописи в конце XI в.

Подводя краткий итог, суммируем все сказанное. В «Повести временных лет» мы встречаем три разные характеристики варягов. Первая: варяги — это правители государственно-территориального образования, возникшего на Волго-Балтийском пути от Ютландии вплоть до Волжской Булгарии. Вторая: варяги — это какой-то отдельный этнос, но не германцы. Третья, самая поздняя: варяги — это разноэтничное определение «западных» народов Прибалтийского региона, в том числе и скандинавов. Иначе говоря, «Повесть временных лет» последовательно показывает нам, как на протяжении VIII—XI веков значение определения «варяги» менялось в представлении древнерусских летописцев, постоянно наполняясь новым содержанием. Вот какую сложную загадку загадали нам древнерусские книжники!

И более или менее окончательно разгадать эту загадку можно с использованием не только летописного, но и другого — археологического, топонимического, антропологического и этнографического материала. И когда этот материал осмысливается в совокупности, тогда и возникает сложная, но логичная и обоснованная картина этнических процессов в Южно-Балтийском регионе.

***

«Повесть временных лет» дает прямое указание на то, где жили варяги, — по Южному берегу Балтийского моря, которое в летописи называется Варяжским морем. Четко обозначены западные пределы расселения варягов: «до земли Агнянской и Волошской». Англами в то время называли датчан, а волохами западные славяне именовали итальянцев. На востоке варяги контролировали северо-западную часть Волго-Балтийского пути вплоть до Волжской Булгарии.

Но кем были «варяги» в этническом отношении? Сопоставление летописных сообщений с другими источниками позволили А.Г. Кузьмину показать, что изначально «варяги» русской летописи — это известные еще римским авторам «варины» («вэрины», «вагры», «вары»).

«Варины», или «вэринги», еще в IV в. в числе других племен участвовали во вторжении в Британию. Они входили в группу «ингевонов», племен, которые германцами не были, но зато в этой группе была сильная примесь уральских элементов. Германские средневековые авторы называли варинов «вэрингами» и считали их одним из славянских племен. Франкские авторы — «вэринами», балтийские славяне — «варангами», «ваграми». В восточнославянской огласовке «вагров» стали называть «варягами». Само этническое название «варяги» совершенно ясное, индоевропейское: «поморяне», «люди, живущие у моря» (от индоевропейского «вар» — вода, море). Варины, как соседнее с собственно франкскими владениями племя, и дали название Балтийскому морю, которое еще и в ХVI веке называлось Варяжским, но только в России и у балтийских славян.

Византийский историк Прокопий Кесарийский приводит интересный рассказ о народе, который он уже в VI в. знал под именем «варны»: «В это время между племенем варнов и теми воинами, которые живут на острове, называемом Бриттия (т.е. Британия. — С.П.), произошла война и битва по следующей причине. Варны осели на севере от реки Истра и заняли земли, простирающиеся до Северного океана и до реки Рейна, отделяющего их от франков и других племен, которые здесь обосновались. Все те племена, которые жили по ту и другую сторону реки Рейна, имели каждое свое собственное название, а все их племя вместе называлось германцами, получив одно общее наименование…

…Некий муж, по имени Гермегискл, правил варнами. Стараясь всячески укрепить свою королевскую власть, он взял себе в законные жены сестру франкского короля Теодеберта, так как недавно у него умерла его прежняя жена, бывшая матерью одного только сына, которого она и оставила отцу. Имя ему было Радигис. Отец сосватал за него девушку из рода бриттиев, брат которой был тогда королем племен ангилов; в приданое за нее дал большую сумму денег. Этот Гермегискл, проезжая верхом по какой-то местности со знатнейшими из варнов, увидел на дереве птицу, громко каркавшую. Понял ли он, что говорила птица, или он почувствовал это как-то иначе, как бы там ни было, он, сделав вид, что чудесным образом понял предсказание птицы, сказал присутствующим, что через сорок дней он умрет и что это ему предсказала птица. «И вот я, — сказал он, — заботясь уже вперед, чтобы мы могли жить совершенно спокойно в полной безопасности, заключил родство с франками, взяв оттуда теперешнюю мою жену, а сыну своему нашел невесту в стране бриттиев. Теперь же, так как я предполагаю, что очень скоро умру, не имея от этой жены потомства ни мужского, ни женского пола, да и сын мой еще не достиг брачного возраста и еще не женат, слушайте, я сообщу вам мое мнение, и, если оно покажется вам небесполезным, как только наступит конец моей жизни, держитесь его и исполните в добрый час.

Так вот я думаю, что варнам будет более полезным близкий союз и родство с франками, чем с островитянами. Вступить в столкновение с вами бриттии могут только с большим промедлением и трудом, а варнов от франков отделяют только воды реки Рейна. Поэтому, являясь для вас самыми близкими соседями и обладая очень большой силой, они очень легко могут приносить вам и пользу и вред, когда только захотят. И конечно, будут вредить, если им в этом не помешает родство с вами. Так уж ведется в жизни человеческой, что могущество, превосходящее силу соседей, становится тяжким и наиболее склонным к насилию, так как могущественному соседу легко найти причины для войны с живущими рядом с ним, даже ни в чем не виноватым. При таком положении дел пусть невеста-островитянка моего сына, вызванная для этого сюда, уедет от вас, взяв с собой все деньги, которые она получила от нас, унося их с собой в качестве платы за обиду, как этого требует общий для всех людей закон. А мой сын Радигис пусть в дальнейшем станет мужем своей мачехи, как это разрешает закон наших отцов (описанный здесь обычай не имеет аналогий в обычном праве германских племен. — С.П.)».

Так он сказал. На сороковой день после этого предсказания он захворал и в назначенный срок окончил дни своей жизни. Сын Гермегискла получил у варнов королевскую власть, и согласно с мнением знатнейших лиц из числа этих варваров он выполнил совет покойного и, отказавшись от брака с невестой, женился на мачехе. Когда об этом узнала невеста Радигиса, то, не вынеся такого оскорбления, она возгорела желанием отомстить ему.

Насколько местные варвары ценят нравственность, можно заключить из того, что если у них только зашел разговор о браке, хотя бы самый акт и не совершился, то они считают, что женщина уже потеряла свою честь. Прежде всего, отправив к нему с посольсвтом своих близких, она старалась узнать, чего ради он так оскорбил ее, хотя она не совершила прелюбодеяния и не сделала ничего плохого по отношению к нему. Так как этим путем она не могла ничего добиться, то душа ее обрела мужскую силу и смелость, и она приступила к военным действиям. Тотчас собрав 400 кораблей и посадив на них бойцов не менее ста тысяч (это, конечно, преувеличение, обычное в сказаниях эпохи военной демократии. — С.П.), она сама стала во главе этого войска против варнов. С ней шел и один из ее братьев, с тем чтобы устраивать ее дела, не тот, который был королем, но тот, который жил на положении частного человека. Эти островитяне являются самыми сильными из всех нам известных варваров и на бой идут пешими. Они не только никогда не занимались верховой ездой, но и не имели даже понятия, что такое за животное лошадь, так как на этом острове никогда не видели даже изображения лошади. По-видимому, такого животного никогда не бывало на острове Бриттия (конечно, лошадь здесь знали, и достаточно рано. У славян-вендов она была культовым животным, но сражались северные народы в пешем строю. — С.П.). Если же кому-нибудь из них приходится бывать с посольством или по другой какой-либо причине у римлян, или у франков, или у других народов, имеющих коней, и им там по необходимости приходилось ездить на лошадях, то они не могли даже сесть на них, и другие люди, подняв, сажают их на лошадей, а когда они хотят сойти с лошади, вновь, подняв их, ставят на землю. Равно и варны не являются всадниками, и они все тоже пехотинцы… У этих островитян не было и парусов, они всегда плавали на веслах.

Когда они переплыли на материк, то девушка, которая стояла во главе их, устроив крепкий лагерь у самого устья Рейна, осталась там с небольшим отрядом, а своему брату со всем остальным войском велела идти на врагов. И варны стали тогда лагерем недалеко от берега океана и устья Рейна. Когда ангилы прибыли сюда со всей поспешностью, то и те и другие вступили друг с другом в рукопашный бой, и варны были жестоко разбиты. Из них многие были убиты в этом сражении, остальные же вместе с королем обратились в бегство. Ангилы недолгое время преследовали их, как это бывает у пехотинцев, а затем возвратились в лагерь. Девушка сурово приняла вернувшихся к ней и горько упрекала брата, утверждая, что он с войском не сделал ничего порядочного, так как они не привели к ней живым Радигиса. Выбрав из них самых воинственных, она тотчас послала их, приказав им привести к себе живым этого человека, взяв его в плен каким угодно способом. Они, исполняя ее приказ, обошли все места этой страны, тщательно все обыскивая, пока не нашли скрывающимся в густом лесу Радигиса. Связав его, они доставили его девушке. И вот он предстал перед ее лицом, трепеща и полагая, что ему тотчас же предстоит умереть самой позорной смертью. Но она, сверх ожидания, не велела его убить и не сделала ему никакого зла, но, упрекая его за нанесенное ей оскорбление, спросила его, чего ради, презрев договор, он взял себе на ложе другую жену, хотя его невеста не совершила против него никакого нарушения верности. Он, оправдываясь в своей вине, привел ей в доказательство завещание отца и настояние своих подданных. Он обратил к ней умоляющие речи, присоединив к ним в свое оправдание многие просьбы, обвиняя во всем необходимость. Он обещал, что, если ей будет угодно, он станет ее мужем и то, что сделано им раньше несправедливого, он исправит своими дальнейшими поступками. Так как девушка согласилась на это, то она освободила Радигиса от оков и дружески отнеслась к нему и ко всем другим. Тогда он тотчас отпустил от себя сестру Теодеберта и женился на бриттийке…»

В конце VIII или начале IX в. варины еще не были ассимилированы славянами. Во всяком случае, на рубеже этих веков франкский император Карл Великий даровал варинам закон, единый с англами — «Правду англов и вэринов или тюрингов». Но активная экспансия франков и саксов побудила варинов искать новые места поселений. В VIII в. во Франции появляется Варангевилл (Варяжский город), в Бургундии на реке Роне, в 915 г. возник город Вэрингвик (Варяжская бухта) в Англии, до сих пор сохранилось название Варангерфьорд (Бухта варангов, Варяжский залив) на севере Скандинавии. Саксонская «Северная марка» в конце Х — начале XI века называлась также «Маркой Вэрингов». С VIII — IX вв. имена Варин, Вэрин и Варанг широко распространяются по всей Европе, свидетельствуя также о рассеивании отдельных групп варинов в иноязычной среде.

С середины IX в. варины постепенно ассимилируются пришедшими сюда славянами, и во второй половине IX века здесь возобладал славянский язык. Объединение варинов и славян произошло, очевидно, в рамках общего противостояния славян и других племен южного берега Балтики наступлению франков и саксов.

Основным направлением переселений варинов-варягов стало восточное побережье Балтики. На восток они переселялись вместе с отдельными группами русов, живших по берегам Балтийского моря (на о. Рюген, в Восточной Прибалтике и др.). Отсюда в «Повести временных лет» и возникло двойное именование переселенцев — варяги-русь: «И пошли за море к варягам, к руси, ибо так звались те варяги — русь». При этом, «Повесть временных лет» специально оговаривает, что русь — это не шведы, не норвежцы и не датчане.

В Восточной Европе варяги появляются в середине IX в. Варяги-русь приходят сначала в северо-западные земли к ильменским словенам, а затем спускаются к Среднему Поднепровью. По сведениям разных источников и по мнению некоторых ученых, во главе варягов-руси, пришедших к ильменским словенам с берегов Южной Балтики, стоял князь Рюрик. Скорее всего, легендарный Рюрик был выходцем из одного из варяжских (вэринских) племен. В некоторых средневековых генеалогиях Рюрика и его братьев (Сивара и Триара — на западноевропейский манер) считают сыновьями князя славянского племени ободритов Годлава (Готлиба), убитого в 808 году датчанами. В свою очередь генеалогию ободритов средневековые авторы привязывали к венедо-герульской, отражавшей процесс ассимиляции венедов и герулов славянами (смешанные славянские и неславянские имена княжеских родов).

В русской летописи имя Рюрик звучит так, как звучало в кельтской Галлии. Это имя, по всей вероятности, восходит к названию одного из племен кельтов — «руриков», «рауриков», а племенное название, видимо, связано с рекой Рур. Племя это еще на рубеже нашей эры ушло от вторгнувшихся в Галлию войск Юлия Цезаря, и уйти оно могло только на восток. В позднейшее время выходцы с берегов реки Рур тоже получали имена (или прозвища) Рурик. Имена братьев Рюрика тоже находят объяснение в кельтских языках. Имя Синеус, скорее всего, образовано от кельтского слова «sinu» — «старший». Имя Трувор объясняется также из кельтского языка, в котором слово-имя Тревор означает «третий по рождению».

Названия основанных Рюриком в IX в. городов (Ладога, Белое озеро, Новгород) говорят о том, что варяги-русь в это время говорили на славянском языке. Интересно, что главным богом у варягов-руси был Перун. В договоре Руси с Греками 911 г., который заключил Олег Вещий, говорится: «А Олега с мужами его заставляли присягать по закону русскому: клялись оружием своим и Перуном, их богом». Поклонение Перуну было распространено среди разных народов именно Южного побережья Балтики, например, у литвы богом был Перкунас, с аналогичными Перуну функциями.

Представление о славянстве варягов и об их выходе с Южно-Балтийского побережья сохранялось на протяжении веков не только на землях бывшей Киевской Руси. Оно широко бытовало в Западной Европе, о чем говорят многие памятники. Важное место среди них занимает заключение посла Священной Римской империи С. Герберштейна, посещавшего Россию в 1517 и 1526 годах. Он сказал, что родиной варягов могла быть только Южно-Балтийская Вагрия, заселенная славянами-вандалами, которые «были могущественны, употребляли, наконец, русский язык и имели русские обычаи и религию». «На основании всего этого, — писал Герберштейн, — мне представляется, что русские вызвали своих князей скорее из вагрийцев, или варягов, чем вручили власть иностранцам, разнящимся с ними верою, обычаями и языком». Как дипломат, Герберштейн побывал во многих западноевропейских странах, в том числе и прибалтийских (в Дании, в Швеции), был знаком с их историей, что и позволило ему установить параллель между Вагрией и Россией, а не между Швецией и Россией.

Предания о Рюрике и его братьях на Южном берегу Балтики сохранялись очень долго — их записывали еще во второй половине XIХ века. Современный историк В.В. Фомин отмечает, что в «Зерцале историческом государей Российских», принадлежавшем руке датчанина Адама Селлия, с 1722 г. проживавшего в России, Рюрик с братьями также выводятся из Вагрии. То, что такого рода предания имели место быть и долгое время бытовали на бывших землях южнобалтийских славян, подтверждает француз Ксавье Мармье, «Северные письма» которого были изданы в 1840 г. в Париже. Побывав во время своего путешествия в Мекленбурге, расположенном на бывших землях славян-ободритов, Мармье записал местную легенду о том, что у короля ободритов-реригов Годлава было три сына: Рюрик Миролюбивый, Сивар Победоносный и Трувор Верный, которые, идя на восток, освободили от тирании народ Русии и сели княжить соответственно в Новгороде, Пскове и на Белоозере. Таким образом, еще в первой половине ХIХ в. среди давно уже онемеченного населения Мекленбурга сохранялось предание балто-славянского происхождения о призвании трех братьев-славян на Русь, отстоящее от них ровно на целое тысячелетие.

О давнем и тесном взаимодействии жителей Южного берега Балтики с Северо-Западной Русью свидетельствуют и многочисленные археологические, антропологические, этнографические и лингвистические материалы. По исследованиям Г.П. Смирновой, в ранних археологических слоях Новгорода заметный компонент составляет керамика, имеющая аналогии на Южном побережье Балтики, в Мекленбурге, что указывает на две большие волны переселений по Волго-Балтийскому пути с Запада на Восток: в конце VIII и в середине IX века. Важные антропологические исследования, проведенные в 1977 г. среди населения Псковского обозерья, показали, что оно относится к западнобалтийскому типу, который «наиболее распространен у населения южного побережья Балтийского моря и островов Шлезвиг-Гольштейн до Советской Прибалтики…» Нумизматический материал также показывает, что самые ранние торговые связи Руси на Балтийском море фиксируются не со Скандинавией, а с Южным побережьем Балтики. Д.К. Зеленин, И.И. Ляпушкин и многие другие археологи и лингвисты указывали на явные языковые и этнографические параллели Северной Руси и Балтийского Поморья. И не случайно в летописи утверждается, что новгородцы происходили «от рода варяжска» — в те времена еще хранились какие-то предания о связи населения Новгорода с южнобалтийскими племенами.

А вот при Ярославе Мудром в XI веке в варяжских дружинах в большом числе появляются шведы-скандинавы. Этому способствовало то, что Ярослав был женат на шведской принцессе Ингигерд. Поэтому в начале XI в. на Руси варягами начинают называть и выходцев из Скандинавии. И не случайно вставка в летопись, в которой «варягами» названы и шведы, появилась только в конце XI в. Кстати, и скандинавские саги свидетельствуют — сами шведы ничего не знали о Киевской Руси до конца X в. Во всяком случае, первый русский князь, ставший героем скандинавского эпоса, — это Владимир Святославич. Но интересно, что в Новгороде шведов варягами не называли вплоть до XIII в.

После смерти Ярослава русские князья перестали набирать наемные дружины из варягов. В результате, само имя «варяги» переосмысливается и постепенно распространяется на всех выходцев с католического Запада.

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:47 | Сообщение # 2
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Азовско-Донская Русь

Феномен архаичной славянорусской гидронимии на Дону, в верхних двух третях его течения, как бы на подступах к Приазовью, бросается в глаза даже при первом взгляде, как впрочем и его самобытность (отсутствие даже апеллативных баз) и оторванность от основного общерусского материка. Как складывался этот донской феномен, где лежат его истоки? Дело в том, что ни в Поочье, ни в Поднепровье мы, строго говоря, не находим ему соответствий, «что определенно противоречит известным в науке концепциям освоения Дона восточными славянами из Поочья или — наоборот — среднего Поочья вторично — с Дона», о чем я писал уже в своем отзыве о диссертации Н. И. Панина в 1982 году.
Несколько легче правдоподобно судить о том, как древнерусские племена Юго-Востока отступали (в основном — на запад?), теснимые степными племенами, а потом как следствие или своеобразная реконкиста пришло вторичное освоение Юга, «сползание», в том числе — сползание к югу ряда изоглосс. Во всем этом жила еще и народная память о том, что в древности Юг был доступен, он был наш. Это звучит и передается как завет прошлого, и, откликаясь на него, не один княжеский сокол слетел с «огня стола» «поискати града Тмутороканя»... Но неумолимое время делало свое дело, и вернуться в прошлое оказалось невозможно. Возвратив эти самые южные русские земли в победный екатерининский XVIII век, мы застали на месте княжеской столицы скверный городишко. Впрочем, и сами мы были уже не те, что уходили отсюда в пору своего древнерусского единства. Возвращались мы в свое новое Прикубанье уже русскими переселенцами и украинскими казаками.
Все эти древние этнические передвижения (или, по крайней мере их часть) в юго-восточном секторе орбиты древней Руси подпитывались донскими славянами, как их еще называют, говоря о них и об их выходе с днепровского Правобережья примерно с VIII века. Впрочем, славяне появились здесь скорее в еще более раннее время. Салтовская культура, распространившаяся сюда с аланизированного Предкавказья, наслоилась на местных славян, чьи типичные жилища-полуземлянки обнаруживают в долине Оскола с VI-гo века и даже уже с V-гo века, считая возможным говорить о распространении здесь «культуры оскольско-пеньковского облика», причем второй, пеньковский компонент ее как бы паспортизует связь с правобережноднепровским славянством и древний приход оттуда. И хотя здесь была уже зона хазарского влияния, население всегда оставалось разноплеменным конгломератом из славян, иранцев-алан и тюрок. Есть вероятие, что именно здесь начал шириться этноним Рус, Русь, почему говорят о Донской Руси. Донская Русь, ее положение по отношению собственно Хазарии, с одной стороны, и Киевской Руси, с другой, сохраняет в себе еще много нерасшифрованного. В силу этих и других причин внимание научной истории как бы соскальзывает с этого промежуточного, малоизвестного объекта, сосредоточиваясь на изучении двух главных субъектов древней восточноевропейской истории — Киевской Руси и Хазарского каганата. Примеры такого «растворения» исторического объекта вполне реальны в историографии. Тем выше должна быть наша признательность одиночкам-энтузиастам, будителям нашего исторического сознания, которые, как тот учитель истории из приоскольского села Волоконовка, умудряются копать в буквальном смысле наше прошлое и посильно помогают нам его осмысливать, см. специально.
Весь драматизм и даже трагизм, заключенный в нескольких словах о том, что Донская Русь ушла в прошлое и была позабыта, едва став даже понятием истории, а в лингвистике и вовсе не поспев отпечататься, может быть несколько смягчен одной немалой оговоркой. Потому что, если выяснится, что как раз на этих путях мы обрели свое имя Русь, размер абсолютных потерь несказанно умалится ввиду сохранения главного наследия. Но об этом — впереди, а мы еще задержим свое внимание на земле, которая в эпоху «Слова о полку Игореве» получила уже горькое прозвание «земля незнаема», «въ полЂ незнаемЂ». Раньше она была и знаема, и обжита, и активно обживали ее особенно северяне. Именно они, как полагает историк, составляли основное славянское население Дона и Тмутаракани. Неслучайно Донец с раннего времени назван Северским. Начав свой путь на Сейме и Суде, северяне ширили свои поселения на юг и юго-восток, дойдя до Северского Донца и Дона. Не остановились они и на этих рубежах. Как полагают, и город Тмутаракань «скорее всего мог явиться колонией северян». Тому подтверждение — «постоянная связь Тмутаракани с Черниговом». Устойчивые направления этнических передвижений накладывают отпечаток и на важные названия мест и вод, и в отношениях пары Дон — Донец, названиях главных рек региона, это читается до сих пор. Решить, что является главным руслом, а что — притоком, в отношении Дона и отнюдь не маленького Донца оказалось не так легко, и тут возможны были колебания, о которых нам также сообщают историки. Быть может, особенно с распространением салтовской культуры на этот регион аланское, осетинское don «вода» применялось в течение какого-то времени недифференцированно и к Дону, и к Донцу. Потом отношения подверглись уточнению, и читать их можно, думаю, в том же духе, в котором читаются уже известные нам примеры: Великая Россия, Великороссия — Россия, Малая Россия, Малороссия, а именно: «великое» как правило знаменует направление миграции, экспансии. Интересно и в случае с Доном и Донцом увидеть на определенном этапе повторение этой ситуации; так, «Слово о полку Игореве» противопоставляет Донъ великыи (4 раза) и Доньць, то есть «Дон малый», особенно четко это наблюдается в выражении отъ великаго Дону до малаго Донца. Так — в «Слове о полку Игореве»; мы же читаем эти определения как дорожные указатели стойкого продвижения как раз в обратном, юго-восточном, направлении — «отъ малаго Донца до великаго Дону». В последующем употреблении эпитеты эти не удержались, осталось Дон — Донец, и лишь уменьшительный суффикс знаменует эту относительную «малость» Донца, который стал зваться к тому же Северским. Эта уменьшительность здесь тоже черта древняя, ее успели зафиксировать в своем языке древние венгры, временно останавливавшиеся в этих краях.
Известно, что объем понятия «Русь», «Русская земля» — величина весьма колеблющаяся, но в современной исторической науке, кажется, отсутствует глубокая реконструкция, и, может быть, не без воздействия торможения, исходящего от «варяжского вопроса», обычно после констатации вторичности включения в понятие «Русь» Смоленской, Владимиро-Суздальской и уж тем более Новгородской земли, еще в XII веке отличаемой новгородской летописью от собственно «Руси», довольствуются принятием положения, что первоначально Русь — это земля полян вокруг Киева. Весь вопрос в том, насколько это действительно изначально и исторически верно. Ведь даже оставаясь целиком в рамках исторических (письменных) свидетельств, мы наталкиваемся на показания иного, отличного употребления, которых не имеем права игнорировать, как все же поступают в наше время — для самооблегчения — со всем южным комплексом Руси, делая вид, что проблема Азовско-Черноморской Руси не существует. К вопросу о «Русской земле»: историк Багалей давно обращал внимание на употребление еще в договоре Олега начала Х века земли русской как места возможной гибели греческих судов, полагая вполне естественно, что речь шла о морском побережье, берегах Черного и Азовского морей.
Прежде чем обратиться к традиционно используемым восточным источникам о русах, Руси и Северном Причерноморье, сначала задержимся на древнейших данных этого круга, черпаемых из пограничья археологии, древней истории и реконструкции. Не последнее место в совокупной картине этих данных принадлежит географическому, в том числе — лингвогеографическому аспекту (пространственной проекции) важнейших свидетельств. Принимая общую идею постепенной аланизации юго-восточного отдела Северного Причерноморья и главное ее направление — с Северного Кавказа дальше на север, мы вслед за нашими предшественниками обращаем внимание на весьма ранние известия о некоем народе рус, идущие с Северного Кавказа, приурочиваемые даже к восточной, дагестанской, части региона, бывшей в фокусе интересов политики и истории VI—VII веков103, что само по себе отнюдь не говорит о локализации народа рус именно в той отдаленной части Кавказа и в целом носит достаточно расплывчатый характер. Если угодно, более конкретным географически оказывается сообщение сирийской «Церковной истории» Захарии Ритора под 555 годом о народе Hros по соседству с амазонками, то есть на Дону, в западной половине Предкавказья. Созвучие этого hros или hrws и имени народа Рос несколько более поздних византийско-греческих источников, приурочиваемого к смежным или тем же самым районам Северо-Восточного Причерноморья, конечно же, неслучайно. Именно этим реальным знанием этнонимии Северного Причерноморья середины или даже первой половины I тысячелетия н.э. навеяно одно якобы ошибочное место греческой библии, где (Иез. 38, 2) упомянут князь Рос, тогда как в оригинале стоит древнееврейское roš «князь, глава»…
Есть сведения о некоем городе Русия и в Крыму (ал-Идриси, XII в.)113, но особенно упорно повторяются известия об острове Русия (ар-Русийа) у Ибн Русте (Ибн Даста), начало Х века, аналогично — у ал-Мукаддаси. Речь явно ведется не об одном или двух городах, географическую привязку которых к Керченскому проливу вряд ли можно оспорить, хотя подобные попытки предпринимаются в современной литературе беспрестанно. По-видимому, о том же самом географическом объекте говорится в сочинениях ранних восточных географов как об острове русов, острове нездоровом, сыром, покрытом зарослями, расположенном среди маленького моря, ср. и поучительное указание Димашки (средневековый арабский автор), что русы населяют острова в море Майотис. Море Майотис — это Меотида, Азовское море, а острова в полном смысле слова на этом море, у его южных берегов, — это участки низменной, сырой земли, разрезанные рукавами кубанской дельты. Это была целая своеобразная страна, правда, достаточно обозримая, небольшая по размерам. В частности, интерес представляет точная топографическая деталь, сообщаемая, например, у Ибн Русте, где говорится о русах, живущих на острове длиной в три дня пути. Три дня пути — это расстояние не больше 90—100 км. При взгляде на карту, с учетом элементарной топографической реконструкции (река Кубань до XIX века еще впадала одним рукавом в Черное море, позднее сменив этот рукав на азовское русло), мы отчетливо можем представить себе этот древний островной участок суши, ограниченный старым (черноморским) руслом Кубани на западе и другим важным ее рукавом — Протокой на востоке. И длина этого острова как раз примерно будет соответствовать 90-100 км, то есть трехдневному пути по восточным географам. Страна древних русов располагалась в кубанских плавнях.


О. Н. Трубачев
http://bg-znanie.ru/article.php?nid=4069

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:48 | Сообщение # 3
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
В поисках прародины славян

Несмотря на то, что на основной части восточной половины Центральной Европы сохранились многочисленные и отчетливые следы пребывания здесь балтийского субстрата, подавляющее большинство исследователей, как в нашей стране, так и за рубежом, продолжают искать древнейшую прародину славян к северу от Карпатских гор, где-то на пространстве между реками Одером, Вислой и Днепром, если брать наиболее крайние мнения. Разница во взглядах состоит лишь в том, что одни сдвигают эту территорию более к востоку, другие более к западу...
Относительно восточного предела праславянской прародины взгляды С.Б.Бернштейна, Л.Нидерле, а также польских ученых К.Мошинского, Г.Улашина, Я.Розвадовского в основном совпадают с точкой зрения Ф.П.Филина. При этом все они руководствуются главным образом «методом исключения»... и соображениями «общеисторического порядка»... «Мы не знаем иных этнических групп, которые с полной уверенностью можно было бы поселить здесь, — замечает С.Б.Бернштейн. — Балтийские племена жили к северу от Припяти. Венеты обитали к западу от данной территории (С.Б.Бернштейн, следуя за польским лингвистом Т.Лер-Сплавинским, не считает ранних венетов-венедов славянами— В.К.}. Никогда не жили на этой территории кельты, фракийцы и иранцы... не было на этой территории в I тыс. до н.э. и финнов».
Ненадежность данного метода очевидна: в нем одно малоизвестное — прародина славян — определяется посредством других столь же неизвестных предположений о месте проживания древних скифов, фракийцев, кельтов и т.д., границы расселения которых в различные периоды были весьма различны.
Другой важный довод сторонников восточной ориентации — так называемая зооботаническая теория, которая основывает свои выводы на анализе содержащихся в славянских языках названий растений и представителей животного мира... Известный языковед М.Фасмер, касаясь лингвистических заключений, основанных на анализе зооботанической терминологии, заметил, что, опираясь на них, не составляет большого труда доказать, будто на территории древней прародины славян «водились слоны и верблюды». Такой скептицизм языковедов в отношении выводов коллег объясняется, с одной стороны, большой степенью гадательности определения исконности или заимствования того или иного зооботанического термина, а с другой — изменчивостью и подвижностью границ фауны и флоры. Так, по данным палеоботаники, в связи с общим потеплением климата в Европе за последние 2—3 тысячи лет восточная граница бука продвинулась на сотни километров в направлении с запада на восток. Где на этом пути славяне заимствовали то или иное слово, доподлинно неизвестно...
Сторонники более западного местонахождения славянской прародины ... ищут ее в основном в междуречье Вислы и Одера. В основе их взглядов лежит предполагаемая принадлежность лужицкой культуры целиком... или отчасти... славянам... Несовпадение же форм керамики объясняют сложным развитием культуры, в истории которой наряду с прогрессом известны и периоды застоя и возвратного движения. В частности, считается, что большим бедствием для предков славян было нашествие кельтов.
Главным лингвистическим доводом висло-одерской теории служит ссылка на общность гидронимии бассейнов Вислы и Днепра, которая в пределах последнего повторяется в уменьшительных формах... С другой стороны, топонимика припятского Полесья в массе своей сугубо славянская, а это значит, что она возникла сравнительно поздно, когда славяне уже сложились в особую этническую общность со своим специфическим языком.
Слабым местом висло-одерской гипотезы является признание отсутствия славяне-германских языковых связей... Можно сказать, что висло-одерская локализация древнейшей прародины славян на сегодня еще очень далека от того, чтобы считаться окончательно доказанной. Особенно большие возражения вызывает доведение крайних границ ее до Балтийского моря и средней Эльбы...
И все же в пользу гипотезы о западной, а, вернее, на наш взгляд, юго-западной, т.е. карпато-дунайской прародине славян можно привести больше аргументов, чем в пользу восточной днепровско-припятской их прародины.
Первый аргумент— подмеченное С.П.Толстовым удивительное совпадение племенных названий полабских, поморских и других западных славян с древнейшими, известными на данной территории этническими наименованиями рубежа первых веков нашей эры, которые источники относят к восточногерманским народам...
Как справедливо замечает С.П.Толстов, «заимствование племенных названий — явление крайне редкое в истории», а перенятие победителями имен побежденных представляет и вовсе «исторический нонсенс, обсуждать который с ученым видом можно только при заранее принятом желании доказать недоказуемое».
Правда, известно, что отдельные племена получали наименования в зависимости от природных особенностей края, в силу этого они могли совпадать у народов разных языковых систем ... но в рассматриваемом случае перед нами почти полное совпадение этнической карты двух разных эпох, отделенных одна от другой промежутком времени более чем 500 лет и к тому же лишенных в большинстве своем указанного землеописательного признака...
Полагаем, что вывод о якобы заимствовании славянами племенных названий у «разреженного» германского населения рассматриваемой территории должен быть решительно отвергнут...
Возникает резонный вопрос: почему «победители»-славяне должны были отказаться от своих старых племенных наименований и принять этнические названия не сумевших оказать им сопротивления в других областях жизнедеятельности германских племен? Мы не говорим о том, что еще подлежит доказательству сама т.н. славянская колонизация этой части Европы, о которой нам фактически «ничего не известно достоверного»... Эта точка зрения сложилась... в XIX в. в связи с потребностью идеологического оправдания германской агрессии против славян... Совпадение этнической номенклатуры в междуречье Вислы и Эльбы следует объяснить не славянской экспансией в эту область, а, наоборот, более ранним вторжением сюда германских племен, как об этом свидетельствуют Иордан, Павел Диакон, а также позднейшие научные изыскания.
Возможно, впрочем, и другое допущение, поддерживаемое некоторыми западноевропейскими учеными: в рассматриваемое время народы северных областей Центральной Европы в этнографическом, а вполне вероятно, и в языковом отношении еще не успели достаточно резко отдифференцироваться один от другого. Это вытекает, в частности, из несовпадения археологических культур с известными нам позже этническими ареалами. В связи с чем весьма любопытна чрезвычайная близость структурных моделей и семантики личных имен ранних славян и германцев, подмеченная еще П.И.Шафариком, но удовлетворительно не объясненная до сих пор... Свидетельствует ли это о славянской подоснове т.н. восточных германцев или о близости в рассматриваемую пору славянских и германских языков друг к другу, судить пока трудно...
Другой аргумент— топонимия... Территория верхней части бассейнов Вислы, Одера и отчасти Эльбы и Днепра... полна гидронимических повторов, что с несомненностью свидетельствует о языковой однородности создавшего ее населения... В пределах отмеченного ареала отчетливо прослеживается «движение» гидронимов в направлении с запада на восток и с юга на север, определяемое по уменьшительному характеру названий и архаичности образующих суффиксов... Топонимия западной части славянских земель, включая сюда также и район Карпатских гор в пределах нынешней Румынии, дышит глубокой архаичностью...
Особый интерес представляет наличие большого числа славянских географических названий архаического облика в Карпато-Дунайском бассейне на территории современных Венгерской и Румынской Республик, и прежде всего в Трансильвании... «Славяне были одно время очень многочисленны на территории бывшей Дакии, — пишет румынский ученый М.Макря. — Это явствует из теперешней топонимии, в которой, за исключением некоторых названий рек, сохранившихся еще с античных времен, славянские названия представляют собой самый ранний слой, а также из лексики румынского языка» 215. В их числе наименования Матка (река в западной части Трансильвании; ср. у Диона Перигета и Стефана Византийского Матоас... — древнее название Дуная), Черна (река и населенный пункт; колония Черна ... упоминается в римских источниках начиная со II в. н.э.); горы Родня, Семеник, Пэдуря Краюлуй (румынская калька со славянского «Окраинный лес»), Металличи (ср. аналогичное название в Чехии— Рудные горы); Воислава, Пленица, Слэвуца, Златна (населенные пункты; во II в. н.э. на реке Залатна... находилась римская колония Апула) и т.п. Все это убедительно свидетельствует о том, что данная территория некогда входила в состав древнейших славянских земель.
По таким названиям, как Пятра-Нямц, Стража, Войняса, Воислава, Кут (старославянское «угол»), Пленица, Крайова и Пэдуря Краюлуй, которые отражают тревожный военный быт, можно даже определить тот предел, до которого славяне первоначально заселяли Карпатские горы на юге. Эта территория совпадает с Лесистым, или Северным, Карпатским хребтом и Трансильванией, известной в средние века под названием Семиградье. Последнее имя, как полагают некоторые исследователи, образовано от числа семи римских колоний, следовательно, в свою очередь может служить одним из доказательств давности пребывания славянского этноса в рассматриваемом регионе. Наряду с этим из данной территории исключаются Южный Карпатский хребет и Восточное и Южное Предкарпатье.
Не менее выразительны географические названия, встречающиеся на восточных склонах Карпатских гор, в древней Молдове. Среди здешних топонимов преобладают названия населенных пунктов со значениями тырг (торг, торжище)..., а также топонимы типа Тэлмач и др. Они свидетельствуют о наличии преимущественно мирных торговых отношений славян с их соседями...
Северную и северо-восточную границы славянской прародины установить несколько труднее вследствие того, что здесь славяне тесно соседствовали с летто-литовскими племенами, значительная часть которых впоследствии органически слилась с ними, как, например, племя ленчичан с западными славянами (название его объясняется на основе данных балтийских языков: литовское 1епsе-~ «дол», «долина»). Однако по некоторым характерным гидронимам, вроде Упа — Упе — Апе (от литовского «река»), можно утверждать, что линия раздела между славянами и летто-литовскими племенами проходила где-то в районе северных отрогов Карпатских гор, отклоняясь к югу на востоке и уходя на север в сторону Балтийского моря — на западе. Почти, наверное, в состав славянских земель не входила территория современной Словакии, где подавляющая часть гидронимов и топонимов имеет неславянский облик...
Западная граница расселения славян в древности, вероятно, достигала восточных склонов Альпийских гор, включая сюда бассейн реки Лех — правого притока Дуная в верхнем его течении. Это предположение основывается на том факте, что в славянских языках сохранилось до сегодняшнего дня некоторое количество слов, свидетельствующих о соседстве славян в отдаленном прошлом с народами, говорившими на италийских языках…
Однако очень рано, возможно еще до окончательного оформления предков славян в особую этническую общность со своим специфическим языком, они отделились от носителей италийской речи, в силу чего между ними сегодня и не нащупывается сколько-нибудь значительных общих изоглосс. Правда, недавно известному советскому лингвисту О.Н.Трубачеву удалось установить ряд славяно-латинских и славя ногерманских лексических
параллелей в названиях гончарной посуды при полном отсутствии таковых между славянскими и балтийскими языками ...
...Этот в высшей мере знаменательный факт заставил лингвистов пересмотреть свои взгляды и признать в какое-то неопределенное время истории, как пишет Ф.П.Филин, существование центральноевропейского языкового района...
Данные О.Н.Трубачева подтверждает археологический материал, который свидетельствует, что истоки материальной культуры славян находились где-то на юго-западе, в районе Карпат и Дунайского бассейна, но отнюдь не на востоке — в Северном Причерноморье или каком-либо другом месте. Так, по словам румынского археолога М.Макри «характерные элементы славянской керамики (форма урн, отсутствие ручек, тщательная обработка на гончарном круге и гребенчатый орнамент из прямых и волнообразных линий) появляются еще... в рамках дославянской керамики на территории Придунайских областей в непосредственном контакте с римской и византийской цивилизациями».
Это же признают и чешские археологи: «Древняя культура городищ — славянская, кажется, скорее основывалась на культурах латенской и римской»...
Несколько менее четко границы древнейшей славянской прародины рисуются по антропологическим данным, но и здесь общий абрис полностью совпадает с очерченным выше контуром...
...Распространение среди славян в средние века прибалтийского типа объясняется, с одной стороны, усилением контактов между отдельными племенными группами и народами, а с другой — экспансией с севера на юг «прибалтийцев», в которых, вероятнее всего, следует видеть протооснову древних германцев. Появление кроманьоидных черт в физическом облике средневековых западных и восточных славян, напротив, можно увязать с продвижением их в районы обитания летто-литовских племен и ассимиляцией этих последних славянами на всем пространстве к северу от Карпатских гор вплоть до озера Ильмень и верховьев Волги и Оки.
Наибольший интерес для нас представляет... моравский антропологический тип, границы распространения которого целиком умещаются в рамках реконструированной нами древнейшей славянской прародины. Этот «долихокранный узколиций тип, выявляющийся, — по словам Т.А.Трофимовой, — наиболее ярко у славян из Угорской Скалицы (Моравия) и Слабошева, прослеживается через унетицкую культуру до неолитического населения культуры шнуровой керамики на территории Чехословакии», а также в «Австрии унетицкого и гальштатского времени.


В. П. Кобычев


http://bg-znanie.ru/article.php?nid=3721

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:49 | Сообщение # 4
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Венеды-славяне в Северном Причерноморье, Малой Азии и на Балканах

Новые пути в решении венетской проблемы наметил талантливый писатель и исследователь древностей В.Щербаков, автор знаменитой книги \"Асгард - город богов\" (М., 1991). К венетам он пришел через изучение древнескандинавских источников. Когда Щербаков читал \"Младшую Эдду\" Снорри Стурлусона, он обратил внимание на то, что ее география частично совпадает с территорией юга СССР. Оказалось, что боги и герои скандинавского эпоса, асы и ваны, некогда обитали на берегу Дона (Танаиса), а также в районе Средней Азии (исторической Парфии), где Щербаков обнаружил археологический прототип Вальхаллы.
Согласно \"Младшей Эдде\", род асов (богов) происходит от отца Одина, сына Бора. Один пришел на Север, в Норвегию, в Швецию, Данию и Страну Саксов из Страны Турков, где оставил своих братьев Ве и Вилле. Там в давние времена было 12 государств и город Троя, \"снискавший великую славу\". У Одина было три сына Аса - Тор, Бальдр и Ньёрд. Младший родился \"в Стране ванов Ванахейм\", но ваны отдали его богам как заложника в обмен на аса Хенира. Ньёрд, по легенде, \"живет на небе, в том месте, что зовется Ноатун. Он управляет движением ветров и усмиряет огонь и воды\".\"Ученые полагают, что ваны были богами плодородия народа, соседнего асам и альвам (предкам албанцев). У асов с ванами была великая война, получившая отражение в древнейших скандинавских источниках, собранных в \"Старшей Эдде\". В Ноатуне у вана Ньерда и его жены Скади родились сын Фрейр (господин) и дочь Фрейя (госпожа). Они были \"прекрасны собою и могущественны и тоже стали богами (асами)\". Фрейру были подвластны дожди и солнечный свет, а Фрейя покровительствовала любви и небесной славе. Она была всех благосклоннее к людским молитвам и забирала с поля брани героев к себе на небо, в Фолькванг.
Еще асы и ваны, по легенде, сотворили человека по имени Квасир. Он был произведен на свет в знак мира после долгой войны. Квасир был так мудр, что \"нет вопроса, на который он бы не мог ответить\". Квасир много странствовал по свету и учил людей мудрости, но его убили карлы. Кровь Квасира они слили в котел и ритуальные чаши, смещали с медом и сварили питье, да такое, сто \"всякий, кто ни выпьет, станет скальдом либо ученым\".
Древние саги, собранные Снорри Стурлусоном, в метафорической форме отражают реальные исторические события. Асгард существовал в Парфии, Троя - в Анатолии, Малая Свитьод - это Скандинавия, а Большая Свитьод — Великая Скифия, где на
пути \"из варяг в греки\" возникла Русь. Все это абсолютно достоверно, ибо подтверждается научными данными. Но если это так, то имя ванов должно быть связано с существованием вполне реальных стран и государств.
Посмотрим внимательнее на историческую карту Восточной Европы. Дон в античные времена имел название Танаис, а по скандинавским источникам — Танаквисль, или Ванаквисль. В \"Круге земном\" сказано, что \"местность у ее устья называлась тогда \"Страной ванов\", или жилищем ванов\". Танаквисль впадает в \"длинный залив, что зовется Черное море. Он разделяет части света. Та, что к востоку, зовется Азией, а ту, что к западу, некоторые называют Европой, а некоторые — Энеей\". Не от легендарного ли Энея?
Щербаков обращает также внимание на то, что Донецкий кряж назывался прежде Венендерскими горами, а все земли между Доном и Днепром — Лебедией (с аполлоническим культом лебедя связан миф о ване Ньёрде). Писатель пересказывает \"Сагу об Инглингах\", где говорится, что Свейгдир, сын вана Фрейра и внук Ньёрда, решил найти прежнее жилище Одина, то есть Асгард. Он побывал в Стране Турок, и Великой Свитьод, где встретил много родичей. Через 5 лет Свейгдир привез в Швецию жену по имени Вана, от которой у них родился сын Ванланди.
Где именно побывал внук Ньорда? Если это было до Троянской войны, своих предков он мог встретить в Пафлагонии (Малая Азия) , где жили энеты во главе с Пилеменом, или в самой Трое (Илионе Гомера и Асгарде Снорри Стурлусона), связанной с именами Энея и Антенора. Если после войны — то в расположившемся к востоку от Троады царстве Ван или в более северном государстве Вашт.
Около 1500-1200 гг. до н.э. на территории Малой Азии процветало Хеттское царство. Долгое время оно не вызывало большого интереса у европейских ученых, так как считалось \"азиатским\". Когда в начале XX века в столице государства хеттов - Хаттусе были найдены клинописные тексты и была доказана их принадлежность к индоевропейской группе языков, начался бум. Вся древняя история и лингвистка стали выглядеть в ином свете. Открывались все новые и новые подробности о дотроянской эпохе.
Оказалось, что помимо Хаттусы (древней столицей хеттов была Неса, или Канес) в плотно населенной Анатолии существовали другие города и государства, где жили предки европейцев. Одним из них был племенной союз Арцава, объединивший регионы Хаппала, Мира, Кувалия, Вилуса. Там говорили на языках, родственных хеттскому: палайском и лувийском. На севере полуострова существовала страна Ассува (возможно, от нее произошло название \"Азия\"), а на юге — горная Лукка. Мифология местных племен имела схожие черты с древнеиндийской и протогреческой. Это, в частности, проявилось в культе богов Пирваса, Сиват, Ярри и Тару (Тархунтаса). Храм бога грозы Тару находился в городе Нерика, между Палой и Хатти, как раз в том месте, где Страбон помещает Пафдагонию и энетов.
После падения Трои и произошедшего вскоре уничтожения союза Арцава во главе с государством хеттов, часть венетов переселилась в Каппадокию, центральную часть Малой Азии, между Фригией и Арменией. Менандр так и пишет, что \"те энеты, которые не участвовали в походе, сделались каппадокийцами\", а Страбон приводит в качестве дополнительного аргумента несколько пафлагонских имен в современной ему Каппадокии и специально подчеркивает, что там \"в ходу оба языка\". Отсюда вытекает гипотеза В.Щербакова об участии энетов в создании Ванского царства, находившегося к востоку от хеттской державы и более известного как государство Урарту.
Урартский союз объединил к IX веку до н.э. восемь племен на территории, прилегающей к легендарной горе Арарат и великим озерам Ван и Урмия. В царстве преобладали хуррито-урартские языки, неиндоевропейского происхождения, но в мифологии Урарту есть следы хеттского и индийского влияния. Его пантеон, состоящий из десятков богов, возглавляли три божества; Халди, Тейши-ба и Шивани. Халди изображался воином, стоящим на льве. Аналогичный сюжет мы находим в античных мифах о Геракле и на горельефе Дмитриевского собора во Владимире. Щербаков связывает Халди с именем Ладо (Ал-Ладо), чьим символом было кольцо. Тейшуба был богом грома, бури и войны. Он прямой родственник хеттского Тешубы. Его изображали стоящим на быке. Шивани (ср. др.-инд.— Шива, хетт. — Сиват, палайский — Тият). Его символизировал крылатый солнечный диск. Само имя Урарту, возможно, связано с именем древнего бога Урана, олицетворявшего небо. Еще один аргумент в пользу гипотезы об участии протоевропейцев в жизни Урарту — археологические раскопки 1960-1970-х годов. Там исследователи нашли человеческие останки, антропологически близкие к славянскому типу. Этот сенсационный факт почему-то замалчивается официальной наукой.
В этот же метаисторический круг вписывается древний город Вантит, расположенный, согласно арабскому источнику, \"на крайних пределах славянских\". Имеется ли тут ввиду земля вятичей, проживавших в верховьях Дона и вдоль реки Ока? В.Щербаков считает, что да. Полоса археологических раскопок от низовья Дона до Оки, и даже севернее, имеет внутреннюю связь. Это же подтверждают антропологи, исследовавшие черепа древнего населения Восточной Европы.
Однако, и это не все. Ваны скандинавских саг могли отправиться в поисках прародины Одина во Фракию. Согласно \"Младшей Эдде\", именно там воспитывался предок Одина — Трор (Тор), сын Троана, мужа дочери верховного вождя Приама. Трор был необычайно красив и не по годам силен. По легенде он в 12 лет убил своего воспитателя герцога Лорикуса вместе с женой Лорой и \"завладел их государством Фракией\", называемой в саге также Трудхейм. Это произошло вскоре после Троянской эпопеи.
Фракия, отделенная от Малой Азии лишь узким проливом, испокон веков была связана с ней многими нитями. Легендарный царь Дардан, сын Зевса и плеяды Электры, к которому восходит родословная троянских знаменитостей: Приама, Ила, Троя, Анхиса и Энея, был родом из Самофракии. После смерти своего брата Иасиона он покинул родной остров и \"переправился на противоположный материк\", в Азию. Местный царь Тевкр принял пришельца радушно. Он дал ему в жены свою дочь Батию и часть земли, где зять основал город Дардан. По имени его сына Ила был назван город Илион, а Троя от внука — Троя. К этому же царскому роду принадлежал Эней, сына Анхиза, к происхождению которого был добавлен миф о его зачатии от богини Афродиты.
Во время битвы за Илион фракийцы во главе с Акамантом воевали на стороне троян вместе дарданцами, пафлагонцами, фригийцами, пеласгами, киконами, пеонами, гализонами и другими союзниками. Именно в этой связи Гомер упоминает малоазийских энетов.
После гибели Илиона во Фракии нашел себе убежище Антенор, советник Приама и один из старейшин троянцев. Софокл сообщает, что при разрушении города ахейцы не тронули дом Антенора в знак благодарности за его мирную политику (он предлагал во имя избежания войны вернуть Елену ее законному мужу, спартанскому царю Менелаю). \"Антенор с сыновьями (Главком и Геликаоном — Т.П.) и вместе с уцелевшими энетами благополучно спасся во Фракии и оттуда попал в так называемую Генетику на Адриатическом море. Эней же вместе с отцом Анхизом и сыном Асканием собрал большое число спутников и отплыл морем\". По другим версиям, как уже было упомянуто выше, Эней тоже некоторое время жил на Балканах, то ли у македонского Олимпа, то ли у Мантинеи в Аркадии. Однако, так или иначе, часть энетов переселилась в юго-восточную Европу.
Из Страбона мы знаем о том, что во Фракии, называемой также Самофракией, или Самосом, наряду со множеством племен обитали одрисы. В веках доVI-V н.э. они создали свое государство. Расцвета оно достигло при царе Ситалке (440-424 до н.э.), когда простиралось от Дуная до Стримона. В III веке Фракия попала под власть кельтов, затем — Александра Македонского, а в первом веке н.э. стала римской провинцией. Именно в эту эпоху около 150 тысяч всадников и пеших воинов мигрировало из Фракии в район Днепра, что подтверждают сотни кладов с наградами римских легионеров, найденные археологами во время раскопок.
Данный факт стал одним из главных аргументов для В.Щербакова, выдвинувшего оригинальную гипотезу о происхождении русов от одрисов-фракиийцев, к тем порам уже изрядно смешанных с иллирийцами, даками и гетами. В работе \"Века Трояновы\" он описывает историю \"фракийской Руси\", где упоминает имена таких славянских правителей, как Терес (Тарас), Садок (Садко), Котис (Котко) и другие.
География региона также сохранила память о древних событиях. В первые века нашей эры во Фракии был город Эн и река Эний, а в Анатолии — топонимия, заимствованная из Фракии: Рее, Скей, Ксанф, Арисба. Пролив между Азией и Европой мы по сей день называем Дарданеллы. У северо-западных берегов Черного моря, где Полиний поместил \"обширную землю Энингию\" (венеты Певтингеровой карты), а ныне расположены Болгария, Румыния и Украина, есть места с названиями Троян, Тропей, Тростянец, Треполь, восходящие не к эпохе римского императора Траяна, а к более отдаленным временам.
Итак: \"Ваны. Вятичи. Вены (\"вене\" - так и поныне называют русских эстонцы). Венеды. Венеты. Венды. Генеты. Енеты, - подводит итог В.Щербаков. — Это название одного и того же народа на разных территориях и в разное время. И сверх того: славяне, словене, словаки, ставаны и это — от народа ванов\". Такое многообразие и такая широта географии не должны вызывать удивления. Ведь ваны были суперэтносом. Они, как древние готы, или как современные англосаксы и русские, расселились по всему миру, основав государства и великие империи.

П. В. Тулаев
http://bg-znanie.ru/article.php?nid=4785

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:50 | Сообщение # 5
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Венеты на исторической карте Европы

В самой тесной связи с историей славянства находятся венеты (венеды), которых средневековые авторы даже прямо отождествляют со славянами. Сложность вопроса и в этом случае заключается в том, что имя венетов прилагается как будто к разным народам, далеко отстоящим друг от друга. Отмечая это обстоятельство, П. Шафарик привел аналогию с именем вандалов и ряда других племен, которые в процессе переселения оказались разорванными на части и рассеялись на огромной территории от Северной Европы до Причерноморья и Африки. П. Шафарик, вслед за древними авторами, готов был признать возможность общего их происхождения, предполагая, что речь идет о славянах. В современной немецкой лингвистике венеты рассматриваются как ветвь иллирийцев.
Древнейшее упоминание «енетов» (генетов) находится уже у Гомера. Речь шла о малоазиатской области Пафлагоиии. Енеты были союзниками троянцев и после падения Трои вынуждены были покинуть свои земли. В античной традиции, полнее всего представленной у Страбона, енеты во главе с Антенором и его сыновьями проходят через Фракию к устью реки По. Знал Страбон и иные версии происхождения адриатических венетов, в частности от венетов арморейских (галльских). Но предпочтение он отдавал пафлагопской версии, отыскивая в пользу ее и собственные аргументы. Здесь также были варианты, по они связывались с маршрутом переселения: через Фракию морем.
Согласно античной традиции, воспроизведенной Страбоном, на южном побережье Черного моря от Босфора до Синопы жили различные варварские племена и, очевидно, позднее продвинувшиеся сюда племена эллинов. Страбон указывает па интенсивные морские сношения между Крымом и южным морским побережьем, называя эту магистраль «проливом», как бы разделяющим море на две части. Уже во II тыс. до н.э. на малоазиатское побережье переселяется какая-то часть киммерийцев, а в киммерийских древностях откладываются изделия малоазиатских ремесленников. М.И. Ростовцев указывал на тесную связь с киммерийцами Синопы и ряда других малоазиатских городов. Он считал существенным, что «многие из этих городов, как, например, Синопа, мнили себя основанными амазонками и бережно хранили культ своих героинь-основательниц». Следы матриархата сохранялись у многих причерноморских племен киммерийского времени, что, в частности, отразилось и в культе Артемиды у тавров.
Может представить интерес и одно топонимическое совпадение. Горная цепь, тянущаяся вдоль черноморского побережья в Малой Азии, называлась «Тавр», так же, как горы Крыма. Название, очевидно, восходит к местному населению (у греков и в некоторых других индоевропейских языках «тавр» — бык).
Исторических енетов мы находим у Геродота, который считал их иллирийским народом или же выделял как особую ветвь, отличную от других венетов. В последующей традиции постоянно будет смешиваться венетская река Еридан в Северной Италии (река По) и река, впадающая в «северное море». Геродот уже знал, что с этой реки привозят янтарь. Янтарь греки, видимо, получали от иллирийских венетов, но те в свою очередь, очевидно, имели непосредственные контакты с Прибалтикой, поскольку прибалтийское происхождение янтаря установлено специалистами. Иными словами, связь, прослеживаемая между районом Адриатики и Прибалтикой по топонимическим данным, существовала во времена Геродота и сложилась, видимо, гораздо раньше. Во всяком случае, прибалтийский янтарь попадает в Грецию уже с середины II тыс. до н.э., т. е. примерно с того времени, когда начинает складываться лужицкая культура. Античным авторам, конечно, были ближе адриатические венеты. По археологическим данным, венеты появились на севере Адриатики около XII в. до н.э., хотя хронология связываемой с ними культуры эсте остается весьма неопределенной. Новая культура не имела предшественников в местной среде. Пришельцы с самого начала знали гончарный круг, неизвестный местному населению. Подобно ряду других италийских культур, эта культура возникает внезапно, и нигде кроме Восточного Средиземноморья невозможно искать ее истоки.
В разных версиях Страбона венеты переселяются либо вместе с фракийцами, либо с киммерийцами. Киммерийские следы обнаруживаются в Трое. Но последняя версия может быть и результатом хронологического смещения: элементы киммерийской культуры проникают на Адриатику в VIII в. до н.э.
Вплоть до рубежа н.э. венеты сохраняли самобытность, являясь традиционным союзником Рима и изолируясь от соседних культур.
Близость к Риму могла поддерживаться и традицией происхождения: римляне вели себя от Энея, судьба которого после гибели Трои была сходной с участью вождя венетов Антенора. И важно не то, в какой степени эти предания достоверны, а то, что именно такова была традиция, и ради нее, по сообщению Страбона, Юлий Цезарь освободил Илион — город, расположенный вблизи от прежней Трои-Илиона, от каких-либо даней именно как своих непосредственных родичей.
Для культуры эсте характерны трупосожжения, хотя спорадически встречаются и трупоположения. Погребальные камеры сооружались из шести каменных плит, в которых помещались урны с прахом. Около середины I тыс. до н.э. распространяется обычай ставить на погребениях каменные стелы с надписями. Обычаю этому также можно найти предшественников в Малой Азии и в Восточной Европе киммерийской эпохи. Затем он широка распространяется в кельтских областях и на севере Европы.
Язык венетов не имеет непосредственных наследников. В XX в. его обычно отождествляли с кельтским, учитывая кельтоязычие арморейских венетов и бесспорное влияние в IV—III вв. до н.э. кельтской материальной культуры на венетов. Затем популярной стала иллирийская теория, которую поддерживали Ю. Покорный и Г. Краэ. Об отличии языка венетов от кельтского прямо говорит Полибий, хотя это отличие в его время и не было значительным237. Не может это свидетельствовать и в пользу иллирийских языков. В.И. Модестов еще в начале XX в. убедительно оспаривал такое мнение. Он заметил, что иллирийские соседи венетов,238, усвоив их материальную культуру и даже многие обряды, не восприняли венетской письменности, что может быть объяснено лишь различием языка.
Доказывая тождество адриатических венетов и пафлагонских генетов, Страбон обращает внимание на примечательную отрасль их занятий: разведение лошадей. Он неоднократно напоминает слова «Илиады» о том239, что Пилемен вывел пафлагонцев «из генет, где стадятся дикие мулы». У адриатических венетов тоже было «пристрастие к разведению лошадей... для разведения мулов». Тиран Сицилии Дионисий (430 —367 до н.э.), как сообщает Страбон, «устроил из собранных оттуда лошадей конский завод для своих беговых лошадей, так что генетский способ разведения и дрессировки жеребят прославился у греков и порода эта долгое время высоко ценилась». Во времена Страбона венеты уже не занимались разведением коней, по в жертву богу Диомеду и в это время приносился белый конь.
Помимо Троянской войны, выселение населения из Малой Азии могло вызываться падением около 1200 г. до н.э. Хеттской державы.
Язык хеттов, как показали лингвистические исследования, был близок греческому, латинскому, кельто-иллирийским, а некоторые элементы сближали его со славянскими языками. Индоевропейцы не были коренным населением Хеттской державы, но они составляли здесь социальную верхушку. Падение державы должно было привести к миграции прежде всего индоевропейских групп, хотя внешнее вторжение и па этот раз, видимо, шло с севера, со стороны родственного по языку населения.
При распространенности культа лошади у разных народов, должно заметить, что преобладал он на востоке и шел из степных районов. Не случайно Страбон связывал этот культ во всем греко-римском мире только с венетами. С другой стороны, хеттское божество Перуна самым непосредственным образом созвучно аналогичному божеству славян-венедов (Перун) и балто-литовцев (Перкун).
Балтийское побережье в поле зрения древних авторов попадает, разумеется, позднее. Долгое время знания об этих районах носили как бы случайный характер: греки и римляне брали их из вторых рук. Более непосредственные сведения античный мир получил после путешествия в IV в. до н.э. Пифия из Массалии (Марсель — бывшая греческая колония). Сочинение Пифия использовали Диодор Сицилийский, Плиний Старший, Страбон. Река Эридап в этих сочинениях помещается на севере, где Кельтика отделяется от Скифии, Возможно, из Пифия заимствовали названные авторы упоминание парода гвионов, в самом названии которого проявляется характерное для приморских кельтов и позднейших балтийских славян «гв» вместо «в».
К сожалению, сочинение Пифия непосредственно до нас не дошло, а позднейшие авторы использовали и другие источники или же осмысливали сведения Пифия через призму представлений своего времени. И лишь с первых веков н.э. становятся довольно регулярными сведения о венедах в Прибалтике. П. Шафарик обратил внимание па сообщение римских авторов Плиния Старшего и Помпония Мелы (I в. н.э.) о прибитых бурей к северному побережью Германии в 58 г. купцах индах. Такое написание встречается и в средневековых источниках, и, может быть, разные написания племенного названия указывают на каналы, через которые сведения попадали к античным авторам. Согласно Плинию, соседями венедов были сарматы, скифы и гирры.
Во II в. венедов упоминают Птолемей и Тацит. Птолемей, давая описание «Сарматии», отмечает, что «Европейская Сарматия ограничивается на севере Сарматским океаном по Вепедскому заливу... Заселяют Сарматию очень многочисленные племена: венеды — по
всему Венедскому заливу». Западной границей венедов Птолемей представляет реку «Вистулу», на юге к ним примыкают певкины и эастарны. Тацит попытался определить этническую природу венедов. Но у него был выбор лишь между германцами и сарматами, и очевидно было, что ни к тем пи к другим венеды не относились. Тацит отметил также, что венеды «ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только не существуют между певкинами и феннами». Очевидно, в начале н.э. влияние венедов распространяется от побережья до Прикарпатья. Видимо, это же время отразили «Певтингеровы таблицы», где венеды названы дважды, в том числе в качестве населения Прикарпатья.
Вопроса о взаимоотношении адриатических и балтийских венетов касались многие авторы. А.С, Фаминцын, в частности, указывал па некоторые параллели в верованиях. По Страбоиу, адриатические венеты поклонялись священной роще, озеру, семи источникам. Поклонение дубовым рощам и источникам А.С. Фаминцын отмечал у балтийских славян. Самой же яркой деталь, сближавшей венетов столь отдаленных друг от друга областей, являлось почитание коня. Священная конюшня при главном боге на острове Рюгене насчитывала 300 лошадей, причем непосредственно около идола находился белый конь, кормить которого и ездить на котором мог только верховный жрец. С помощью священного коня осуществлялось гадание, и конь являлся непременным атрибутом языческого культа и в Арконе, и в Ретре, и в Щецине, и в Волине — т.е. основных центрах балтийских славян. Однако славяне этот венетский культ унаследовали, очевидно, в процессе ассимиляции дославянского населения.
Время появления венедов в Прибалтике остается неопределенным, поскольку не вполне ясно, с какой культурой их следует связывать. Генрих Латвийский знал неславянских венетов в Прибалтике еще в XIII в.: они жили в районе Виндавы, откуда были вытеснены куршами.
Память об этой группе венедов отразилась в названии города Венден. Саксон Грамматик, писавший в начале XIII в., венедов не упоминает. Но у него постоянно фигурируют Русь и рутены в качестве партнера или противника Дании и данов. Эта Русь (подробнее о ней будет сказано ниже) существует задолго до Киевской Руси по восточному берегу Балтики и на островах вплоть до Финского залива. Саксон четко отличает два обряда погребений; даны сжигают умерших в кораблях, рутены погребают под курганом с конем. Очевидно, именно с рутенами-вепедами связан распространенный в Прибалтике обряд погребения с конем, обряд, который часто считают литовским, хотя он отсутствует у многих литовских племен и, напротив, имеется за пределами Литвы, в том числе по побережью Эстонии, где располагалась «Русия-тюрк», т.е «Русия» алан или роксалан.
Вопрос о содержании этнонима «рутены» будет рассмотрен ниже, с учетом указания восточных источников на «два вида» и «три группы». Здесь важно отметить, что Балтийское море не случайно называлось «Венетским заливом», причем в определенных местах оно называлось «Венетским» еще и во времена С. Герберштейна (XVI в.). Очевидно, венеды заселяли большую часть морского побережья и некогда господствовали на нем. Если искать следы венедов по культу коня, то, видимо, древнейшим свидетельством будет курганный могильник в Резнес па северном берегу Западной Двины, недалеко от Риги. Могильник возник примерно в XI в. до н.э. и действовал на протяжении пяти столетий. О культе коня здесь свидетельствуют находки более сотни лошадиных зубов. Но трудно говорить о непрерывном существования этого культа па протяжении обозначенного времени. В Литве наиболее ранние погребения с конями датируются лишь II —I вв. до н.э. Более всего же их приходится на 800 — 1200 гг. При этом, как и у адриатических венетов, вместо коня очень часто клали конское снаряжение.
Должно заметить, что в Прибалтике на протяжении длительного времени сосуществовали трупосожжения и трупоположеиия, причем в древнейший период преобладали вторые. Эта особенность сближает местное население скорее с иллирийцами, чем с венетами. Сохранялось здесь трупоположение и как наследие более ранних эпох. Со временем удельный вес трупосожжений возрастает. Очевидно, в Прибалтику прибывали этнически неоднородные группы.
Появление культа коня в Прибалтике в XI в. до н.э. хорошо согласуется с отливом индоевропейского населения из Малой Азии. Но затем как будто наступает перерыв. Не исключено, что дело здесь не в ограниченности сведений, в характере миграций. Переселялись, по-видимому, разрозненные группы прежних общностей, причем по следам одних позднее шли другие. На новой территории пришельцы могли быстро ассимилироваться и могли, напротив, втянуть в свой круг местное население, воздействовав на его культуру. Видимо, имело место и то и другое.
Любопытно, что область, в которой расположен могильник с древнейшими конскими погребениями, т.е устье Двины, называлась у Саксона Грамматика «Геллеспонтом». Геллеспонт — это древнее греческое название Дарданелл и смежной с ним области Малой Азии. По Саксону, геллеспонтцы — население, тесно связанное с рутенами. Видимо, под общим названием «венедов» в Прибалтике скрывался ряд самостоятельных, хотя и родственных племен, причем на первый план, как обычно, выходило то одно, то другое.
Ономастические совпадения на территориях Малой Азии, Балкан, Адриатики и Прибалтики исчисляются сотнями наименований. Чаще всего их рассматривают локальными группами. Так, Ю.В. Откупщиков, настойчиво призывавший к максимальной осторожности, выделил свыше ста балкано-малоазийских топонимических изоглосс до-греческого языка (вместе с неполными даже свыше двухсот). Автор склонен считать распространителей этих топонимов морским пародом, проникающим, однако, на острова и в Малую Азию с континента — из северных областей Балкан. Но о направлении движения, равно как и об ареале территорий, запятых родственными племенами, можно судить лишь на основе всех имеющихся данных. Около XIII —XII вв. до н.э. движение шло, видимо, и с севера, и в противоположном направлении. Морские народы формировались па морских побережьях, а распространить их море могло и на весьма отдаленные районы. С этой точки зрения греки, по-видимому, были более «оседлым», «сухопутным» народом, чем их предшественники пеласги.
Помимо широкой волны топонимических соответствий Адриатики и Прибалтики, представляет интерес и представительная группа совпадений, идущая с северо-запада Малой Азии к тем же районам. Эти совпадения рассматривают в ряду либо фракийских, либо венето-иллирийских.Не исключено, что имели место и те и другие, причем относиться они могли к разным хронологическим пластам.
Известны устойчивые предания о родстве некоторых народов Прибалтики с древними римлянами. Ими обычно пренебрегают. Но известный лингвист В.Н. Топоров решительно выступил в защиту преданий. «Есть серьезные основания полагать, — заметил он, — предваряя развернутые доказательства, что пренебрежительно-отрицательное отношение к ранней историографической традиции, сообщающей о связях прусов с Римом, будет пересмотрено». Должно заметить, что речь идет опять-таки о сложном переплетении северо-италийских и малоазиатских сюжетов. «Геллеспонт» в устье Двины переплетается с легендой о появлении здесь пришедшего из Рима Палемона, которого литовские князья в споре с русскими пытались «приватизировать». Об этом споре речь пойдет ниже. Здесь остановимся на самой легенде. По Гомеру, один из участников Троянской войны, Пилимен привел с собой пафлагонцев, выведя их «из генет». Тит Ливии сообщает иную версию. Он говорит об изгнании части энетов за мятеж из Пафлагонии, причем Пилимон у него назван Палемоном. Так обозначали обоготворяемого предка и адриатические венеты, и это имя в Восточной Прибалтике — еще одна цепочка связи в ономастическом треугольнике — Малая Азия — Адриатика — Восточная Прибалтика. Прусский хронист XVI в. Лука Давид приводит легендарную историю, якобы от времени Августа, согласно которой ученые мужи из примыкавшей к Пафлагонии области Вифинии прошли далеко на север до венедов и алан в Ливонии. За морем они встретили парод ульмигеров, язык которых был никому непонятен, кроме венедов. Элемент историчности в данном случае можно усмотреть в упоминании народа «ульмигеров», смысл названия которых хронист, похоже, не понимал. «Ульми» в данном случае дериват германского — остров. Аналогичным образом Иордан выделял «ульмиругов», т.е. «островных ругов». Речь идет о каком-то островном населении, родственном по языку венедам. Предание же о Вифинии может быть косвенно связано с другим легендарным сюжетом: о происхождении родоначальника русских князей Рюрика от мнимого брата Августа — Пруса. Именно в Вифинии в III в. до н.э. правил Пруссии, у которого нашел приют Ганнибал.
Топонимические параллели треугольника Малая Азия — Адриатика — Прибалтика собраны довольно тщательно. Меньше уделяли внимания антропонимии этих районов. Между тем перспективы весьма широки и в УТОЙ области. И в Прибалтике обнаруживаются параллели как для венетских, так и для иллирийских имен. Так, сам-бийскому имени Матто находится прямой аналог в венетском именослове. Непонятному из славянских языков балтославянскому имени Оддар (X —XI вв.) соответствует венетское Oddo .
Еще шире круг иллирийских соответствий, причем эти имена проникают не только в славяпо-балтскую антропонимию, но и в германскую. Так, неоднократно повторяющемуся имени датских правителей Фротон находится параллель в иллирийском имени Fronton.
В данном случае достаточно ограничиться указанием именно на перспективу расширения возможного круга ономастических сопоставлений. По существу же эта тема требует основательного исследования. Необходимо, в частности, выяснить, в какой мере совпадающие имена являются собственно венетскими или иллирийскими, в какой они уходят в предшествующую традицию и в какой, может быть, отражают более позднее кельтское или романское влияние.
О венетах арморейских данных значительно меньше. О них сообщается в записках Юлия Цезаря, но интерес к ним в записках чисто утилитарный. Венеты оказались трудным противником. Они были отличными мореходами, и их корабли имели определенное преимущество перед римскими. Их оказалось трудно победить, поскольку они владели всеми гаванями в Галлии и имели опорные пункты в Британии. Их поселения располагались па мысах и косах, вдающихся в море, так что с суши они были практически неприступны из-за морских приливов, перекрывавших подходы к поселениям. При длительной осаде венеты на кораблях вывозили всех жителей и имущество в другое местр, не оставляя неприятелю никаких ценностей. Благодаря господству на море, венеты «сделали своими данниками всех плавающих по этому морю». В числе их союзников Цезарь называет моринов, живших в приморской части пограничной зоны современных Франции и Бельгии, а также какую-то часть бриттов. Соседями венетов оказывались племена венеллов и андов, имена которых также позднее встретятся на Востоке.
Материальная культура арморейских венетов выявлена слабо. Цезарь сообщает лишь о форме венетских кораблей: плоскодонные, дубовые, с высоким носом и кормой. Аналогичное описание дает Страбон. На каменных стелах кельтской Галлии встречаются изображения кораблей, высокие нос и корма которых сделаны в форме коня. Позднее головы разных животных украсят суда скандинавских викингов. «Резное деревянное изображение головы дракона или змеи на штевне, — замечает в этой связи А.Я. Гуревич, — давало, по тогдашним верованиям, магическую силу кораблю, защищало его от злых духов и устрашало врагов». Не исключено, что именно венеты передали этот обычай скандинавам (если только они сами не были его исконными создателями в Скандинавии, где также, по всей вероятности, были их поселения). Голова копя обычно украшала суда с южного берега Балтики, и во всяком случае здесь этот символ появляется ранее всего. Славяне-венды, согласно скандинавским сагам, помещали па свои суда даже живых копей. Так, в морском сражении 1135г. у вендов на большом корабле было 42 воина и два коня.
В цитированном изложении Саксона Грамматика представляет интерес указание на особое устройство кораблей рутенов. Они отличались от кораблей данов большими размерами (так, что весла гребцов не доставали до воды). Большими размерами, по Цезарю, отличались и корабли арморейских венетов. Правда, судя по описанию Саксона, у балтийских рутенов преобладали беспарусные корабли, тогда как у венетов арморейских паруса делались из кожи и укреплялись металлическими цепями. Но это, видимо, связано с назначением тех и других судов: в одном случае — плавание по океану, в другом — каботажное плавание по заливам и рекам. В эту связь, возможно, следует поставить описание Тацитом кораблей свионов. Тацит, как ранее Цезарь, находит примечательным, что суда свионов «могут подходить к месту причала любой из своих оконечностей, так как та и другая имеют форму носа». В то же время оказывается, что «парусами свионы не пользуются и весел вдоль бортов не закрепляют в ряд одно за другим; они у них, как принято па некоторых реках, съемные, и они гребут ими по мере надобности то в ту, то в другую сторону».
Обычно считается, что живущие «среди самого Океана» «общины свионов» — это шведы. Между тем Тацит не смешивает свевов, которые, по его утверждению, занимали большую часть Германии, и свионов. Первые жили на континенте, объединяя этим именем многие, видимо, разноязычные племена, вторые — па морских островах. Во времена Тацита свевы до Швеции еще и не дошли; даже Иордан застал их еще па континенте. Что касается этнонима «свионы», то напрашивается сопоставление с гвинонами Пифия. В данном случае проявляется та же лингвистическая закономерность, что и в наименовании пародов синды и хинди.

А. Г. Кузьмин
http://bg-znanie.ru/article.php?nid=3759

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:51 | Сообщение # 6
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Древние русы и падение Римской империи

В 1918-20 годах на территории Всевепикого Войска Донского данная версия считалась официальной. Понятно, что в свете современных научных догм данное заявление выглядит полной нелепицей. Однако нет дыма без огня. Не является исключением и история падения Рима. Во всяком случае, нам хорошо известно, что в конце IV - начале V века н.э. от берегов Дона-батюшки двинулись на запад грозные орды аланов и готов. Иордан, готский историк V века, говорит, что "когда вышеназванные племена жили на первом месте своего расселения в Скифии у Меотиды (Азовское море. - Авт.), то имели своим королём Филимира. Их первое расселение было в Скифской земле, возле Меотидского болота, второе в Мизии, Фракии, Дакии", т.е. в западном Причерноморье. Затем аланы и готы, ведомые Радогастом, перешли Дунай, овладели Балканами, Иппирией, Францией, Испанией и вторглись в Италию. После гибели Радогаста войско донцов возглавил Апарик, который в 410 году, после длительной осады, овладел неприступным Римом. Могущественная империя покачнулась, дала крен, но не пала. Во второй половине V века с берегов Дона на запад отправляется новое войско, ведомое Одоакром. Путь его, так же, как и предшественников, лежал вдоль северных берегов Чёрного моря, на Балканы, затем в Иппирию. Рим, не успевший забыть нашествие Апарика, попытался заключить мир с Одоакром и отдал ему впасть над своими адриатическими провинциями. Но эта уступка не предотвратила, а лишь оттянула гибель великой империи. В 476 году вождь русинов Одоакр овладел Римом и сверг последнего императора Ромула Августупа, открыв тем самым новую эру в истории европейского континента, у истоков которой стояли уроженцы донского края. А имя им - славяне
В церкви св. Петра, что расположена в Зальцбурге, сохранилась каменная плита, на которой начертана надпись следующего содержания: "Пета Господня 477, Одоакр, вождь русинов, с гепидами, готами, унгарами и герулами, свирепствуя против Церкви Божией... провинцию Норик опустошил огнём и мечом". Русом (ругом) именует Одоакра Альберт Кранций, а Иордан называет его русским королём. При этом каждый из них подчёркивает его принадлежность к славянскому племени. Наряду с этим многие историки называют Одоакра вождём или королём герупов, особо обращая внимание на славянское происхождение последних. При этом герупы выступают как некое отдельное племя, проживавшее в низовьях Дона или в северном Приазовье. Хотя есть мнение, что это всего лишь один из эпитетов, принадлежащих русинам, а переводится он как ярый (ярила), гордый, жестокий. Называли Одоакра и вождём скиров - хорошо известных на Дону чиров, или качиров, что обозначало ратника, воина. (Ещё в начале XX века качирами зачастую именовали низовых казаков.) У казаков, вплоть до XVII века, акачиром называлось главное войско, прообраз Всевепикого Войска Донского. От чиров впоследствии возник этноним чиркасы. Что же касается гепидов, то под ними чаще всего подразумевала потомков донских сарматов, точно так же, как под именем готов выступали потомки скифов. Из всего сказанного можно сделать вывод о том, что среди покорителей Рима, были жители Приазовья и Нижнего Дона. Свято место пусто не бывает
Казаки гордились Одоакром, и было за что. По словам Мавро Орбини, "он был человеком высокого роста и правил Италией в течение пятнадцати лет. Рим был так напуган его могуществом, что всё население города вышло ему навстречу и приветствовало как царя римлян, оказав славянину больше почёта, чем заслуживал какой-либо смертный". Почести, оказанные Одоакру, и богатство его империи вызывали зависть у многих современников. И не только у них. Самыми завистливыми оказались "немецкие академики на русской службе", оккупировавшие Российскую академию наук в начале XVIII века. Их титаническими усилиями была полностью уничтожена древнейшая русская история, а её легендарные герои вдруг ни с того ни с сего превратились в... германцев. При всей своей лживости данная метаморфоза была возведена в ранг официальной научной догмы и с тех пор во всех энциклопедических справочниках мы можем прочитать бесстыдные утверждения о том, что донской атаман Одоакр был не кем иным, как германцем. Официальная наука никогда не стеснялась в выборе сип и средств, направленных на то, чтобы отнять у славян и казаков славу покорителей Рима. В финале этой необъявленной войны с русской историей, в германцев превратились практически все племена, населявшие в древности Дон и Приазовье, как то: русины. герулы. скиры, гепиды. готы и многие другие. Впору задуматься над тем, что при таком развитии событий донских казаков запросто могут объявить оккупантами исконно германских земель и потребовать от них освободить незаконно захваченные территории. Затянувшееся возрождение
Нельзя сказать, что русские патриоты безучастно смотрели на то, как западные "цивилизаторы" глумились над их великим прошлым. В середине XIX века не только на Дону, но и по всей России развернулось мощное движение по возрождению подлинной истории русского народа. Протестуя против немецкой концепции российской истории, Е.И. Классен в 1854 году писал: "Они (германцы) все русское, характеристическое усвоили своему племени и даже покушались отнять у славяно-руссов не только их славу, величие, могущество, богатство, промышленность, торговлю и все добрые качества сердца, но даже и племенное их имя - имя руссов... Однако же не попустим им присваивать себе наше родное и величаться чужою силою, славою, могуществом и знаниями! Отнимем у них доводами те факты, которые они так насильственно приурочили к истории своих предков, ограбив историю славяно - русов!" Необычайно мощный процесс возрождения русской истории почти мгновенно вывел Российскую империю в число наиболее развитых стран мира. Однако и враги России не тратили время даром. На смену полностью дискредитировавшим себя академикам-немцам пришли пламенные интернационалисты, которых от русской истории тошнило ничуть не меньше, чем их идеологических предшественников. Но и эти поборники общечеловеческих ценностей к концу XX века канули в Лету, мгновенно поменяв не только своё название, но и мировоззрение. Началась эпоха демократии, когда декларация идей возрождения превратилась в самую звонкую разменную монету политических ристалищ. Что же касается реального смысла и содержания рекламируемого возрождения, то его пока не видно не только в первом, но и во втором приближении. Во всяком случае, мы как не имели, так и не имеем возможности познания своей подлинной истории. Русский народ вообще и казачество в частности по-прежнему лишены своих исторических корней. А ведь всем хорошо известно, что без знания прошлого нельзя построить будущее. Памятные даты мы не помним
А.С. Пушкин писал: "Уважительное отношение к минувшему есть черта, отличающая образованность от дикости". Дабы не прослыть дикарями, мы должны уважать память своих великих предков, одним из которых был легендарный вождь русинов, древний донской атаман Одоакр. А коль так, то мы должны помнить и то, что в этом году исполняется 1570 лет со дня его рождения. Конечно, данная дата недостаточно кругла для такого почтенного возраста... К тому же в этом году с именем Одоакра связана ещё одна памятная дата: 1525 лет с того дня, как он положил конец существованию Римской империи. Случилось это событие 23 августа 476 года. Казалось бы, что и здесь есть прекрасный повод вспомнить великого русского полководца. АН нет! Официальная российская наука не желает признать русскую родословную Одоакра, с барского плеча отдав это право германцам, которые, в свою очередь, не знают, что делать с таким щедрым подарком, а потому никаких юбилейных дат с его именем не связывают. В таком случае, по логике вещей, инициативу должно было бы взять в свои руки возрождающееся казачество. Но и здесь царит полнейшее неведение. И ни в одном войске никто из атаманов не вдохновляет своих товарищей и соратников именем и славой великого Одоакра. Видно, рано говорить о возрождении казачества как таковом, коль ещё не найдены корни, которые должны питать его.

www-cossacks-krug.ru

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:54 | Сообщение # 7
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Древние славяне и их прародина

Вопрос о времени и месте формирования славян

Формирование славянских племен происходило в процессе выделения их из числа многочисленных племен крупной (в настоящее время - крупнейшей в мире) языковой семьи - индоевропейской. Существуют различные предположения о предшественниках этой семьи, но они касаются столь глубокой древности, что не удается бесспорно доказать генетическое родство (т. е. родство по происхождению) индоевропейских и некоторых других языков мира, хотя и высказываются мысли о древнем родстве индоевропейских и уральских, алтайских, хамитских, иберийско-кавказских и некоторых других языков (В. М. Иллич-Свитыч и др.). О сложении самой индоевропейской семьи нет единого мнения. Широко распространено традиционное представление о развитии индоевропейских языков из относительно единого индоевропейского праязыка. Однако не исключено, что этот праязык сложился в результате конвергенции (объединения) ряда диалектов, не обязательно возникших в результате дивергенции (распада) какого-то языкового единства. Иначе говоря, можно допускать сложение индоевропейского единства как языкового союза (Н. С. Трубецкой).
В конце IV тысячелетия до н. э. племена носителей индоевропейских диалектов расселялись на огромные территории Европы и Азии. Это обусловило возникновение в индоевропейских диалектах значительных особенностей, которые свидетельствуют об их расхождении, что обычно квалифицируют как проявление распада индоевропейского праязыка. Исторически зафиксированные древнейшие тексты на индоевропейских языках - хеттские клинописные надписи (начиная с XVIII в, до н. э.), составленный во II тысячелетии до н. э., но записанный в I тысячелетии до н. э. сборник древних индийских мифов "Ригведа", крито-микенские памятники греческого языка (XV-XIII вв. до н. э.) - относятся ко II тысячелетию до н. э., но явно предполагают длительное, не менее, чем тысячелетнее, развитие соответствующих языков. Поэтому нет сомнений в том, что к началу III тысячелетия до н. э. из относительно единого праиндоевропейского языка уже выделились анатолийские (хетто-лувийские), арийские (индо-иранские) языки, греческий язык, т. е. индоевропейский праязык к этому времени уже распался.
Те индоевропейские племена, на основе которых позже возникли племена - предки славян, вместе с будущими предками балтов и некоторыми другими племенами также вычленились из индоевропейской общности. По предположениям одних ученых, был период совместной миграции (переселения) или совместного существования будущих балтов и славян с будущими германцами, по мнению других - с предками албанцев, по мнению третьих - с арийскими (индо-иранскими) племенами. Бесспорной является достаточно тесная связь славян и балтов. Однако характер этой связи вызывает разногласия. Одни специалисты высказывают мысль, что в течение некоторого времени существовало определенное этноязыковое единство носителей славянских и балтских диалектов - объединение племен - носителей балто-славянского праязыка. Другие ученые полагают, что балто-славянского праязыка не было, а была лишь смежность и параллельное развитие балтских и славянских диалектов. Третьи думают, что сближение балтских и славянских диалектов имело вторичный характер. Высказываются и другие мнения (первоначальная общность и позднейшее новое сближение и др.). Так или иначе период балто-славянской близости относится скорее всего ко II тысячелетию до н. э. По-видимому, к середине I тысячелетия до н. э., а возможно и раньше, у группы племен уже сформировались собственно славянские диалектные черты, достаточно отличавшие их от балтов. Иначе говоря, в это время сформировалось то языковое образование, которое принято называть праславянским языком.
То, что многие даты в предыдущих абзацах этого параграфа очень приблизительны (говорится о тысячелетиях), а также то, что здесь не указывались географические характеристики мест, где жили и куда расселились к III тысячелетию до н. э. индоевропейцы и где жили во II - I тысячелетиях до н. э. предки балтов и славян, - не случайно. Дело в том, что наука не располагает соответствующими точными данными.
Собственно языковые данные иногда очень ценны и интересны, но они не имеют точных географических и хронологических "привязок". Так, к примеру, наличие в славянских и германских или в славянских и иранских языках взаимно заимствованных слов бесспорно свидетельствует о том, что эти языки контактировали, оформление заимствований указывает на то, что контакты эти были очень давно, может указывать, что эти контакты происходили до таких-то и после таких-то звуковых изменений, но не дает ни абсолютной хронологии (такой-то век), ни абсолютной географии (бассейн такой-то реки, территория, ограниченная такими-то градусами широты и долготы). Аргументы о том, что наличие таких-то слов свидетельствует в пользу того, что народ жил там, где росли соответствующие растения или водились определенные животные, например аргумент бука или аргумент лосося, не очень доказательны и показательны. Во-первых, названия растений и животных могли заимствоваться, во-вторых, изменялась сама географическая среда, в-третьих, названия растений и животных нередко меняют значения (известно, к примеру, что славянское название слона восходит к заимствованному из восточных языков названию льва - ар-слан). Более точными оказываются собственно языковые данные тогда, когда их как-то удается связать с конкретными датами или территориями. Так, например, славянское слово *korlь > русск. король представляет собой имя франкского короля Карла Великого (742-814}, родоначальника династии Каролингов, и свидетельствует о том, что метатеза (перестановка) плавных, т. е. переходы типа *tort > trat, trot, torot, в период заимствования - не раньше конца VIII в. - была еще живым процессом или же произошла позже. Впрочем, и здесь иногда ставят под сомнение вопрос о том, о каком Карле идет речь. Но такие увязки удается сделать обычно в более новые времена.
Географически показательны данные местных названий - топонимики, в частности названия рек. Но, с одной стороны, и здесь приходится считаться с возможностью смены и переносов, а с другой стороны, не всегда достаточно убедительны соображения о происхождении, об этнической принадлежности тех или иных топонимов. Кроме того, топонимы очень часто не имеют точной датировки. Это означает, что топонимика обретает ценность при решении вопросов о проживании на той или иной территории тех или иных народов обычно в соединении с какими-то другими данными.
Археологические данные - типы погребений, сохранившиеся на месте былых поселений остатки построек, орудий, утвари, пищи и т. п. хорошо привязаны к месту и, особенно теперь, благодаря современным методам определения времени путем различного рода химического и физического анализа предметов, неплохо датируются. Это касается и данных исторической антропологии - сведений о типах черепов, характерных болезнях и прочих особенностях сохранившихся останков людей (хотя иногда таких останков мало из-за принятых обычаев трупосожжения). Главная трудность в использовании такого рода материалов состоит в том, что в дописьменную эпоху - а для древнейших индоевропейцев, для эпохи балто-славянского единства или близости, да и для праславянского периода дело обстоит именно так - трудно связать те или иные факты материальной культуры с носителями тех или иных языков и диалектов, с явлениями духовной культуры. Более надежными оказываются такого рода материалы, тогда, когда хотя бы с какой-то стороны удается соотнести археологические данные с данными о носителях того или иного языка.
Отмеченные сложности обусловили наличие ряда спорных положений относительно времени и территории поселения индоевропейцев до и после их разделения. Различные специалисты помещают прародину индоевропейцев в разных местах. Наиболее общей является точка зрения, согласно которой индоевропейцы размещались в центральной и юго-восточной Европе. Идут споры о том, где проходит восточная граница индоевропейцев - по Дону или по Волге, входит ли в указанную зону Балканский полуостров и т. д. Но на основании некоторых данных, в частности в связи со сведениями о развитии животноводства в Европе лишь с III тысячелетия до н. э., высказывается мысль о том, что в более ранний период, в IV и V тысячелетиях до н. э., индоевропейцы размещались в Передней Азии. Так, например, Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов, авторы крупнейшего советского труда об индоевропейцах, говорят о том, что в IV тысячелетии индоевропейскую прародину можно локализовать "от Балкан (включая Ближний Восток и Закавказье) вплоть до Южной Туркмении". Такие предположения находят, по мнению этих ученых, свое подтверждение и в следах языковых контактов древних индоевропейцев с носителями древних семитских, картвельских и шумерских диалектов. Вообще, когда идет речь о прародине, целесообразно уточнять хронологические рамки пребывания того или иного этноса (племени, группы племен и т. д.) на той или иной территории. В одном тысячелетии прародина могла размещаться к Востоку, а затем соответствующий этнос мог переместиться к Западу и т. п. Но и в этом случае гипотезы едва ли могут восприниматься как окончательные и твердо установленные истины. Чем глубже в историю мы проникаем, тем, как правило, оказываются более предположительными наши построения.

Известия древних историков о славянах

Письменная история о славянах до нашей эры ничего не сообщает. Прозванный "отцом истории" греческий историк Геродот в V в. до н. э. посетил Ольвию (греческий город-колонию на берегу Бугского лимана, к югу от нынешнего Николаева). В книге 4 своей Истории он подробно рассказывает о Скифии, сообщает интересные этнографические подробности, нашедшие подтверждение в изображениях на недавно найденных скифских древностях, рассказывает о различных ветвях и племенах скифов и их соседей, в частности о скифах-земледельцах (пахарях), неврах, будинах. Попытки связать эти этнические наименования со славянами не имеют достаточных оснований.
В I-II вв. н. э. римские и греческие авторы (Тацит - в "Германии", Плиний Старший - в "Естественной истории", Птолемей - в "Руководстве по географии") упоминали о крупном народе венедов (венетов), жившем между Балтийским морем и Карпатами. На основании того, что в немецком языке название "венды" используется для обозначения славян, а также существовали славянские племена вятичи (старое звучание корня - vent), принято считать, что в состав венедов входили славяне. Высказывалось соображение, что венеды были неславянским народом, которые, однако, к I в. н. э. "уже забыли свой родной язык и говорили только по-славянски" (С. Б. Бернштейн).
Лишь в VI в. писавший по-латыни историк Иордан в своем сочинении "О происхождении и деяниях гетов", доведенном до 551 г., сообщает достоверные сведения о славянах, которых он называет склавенами:
"Начиная от места рождения реки Вистулы, на безмерных пространствах расположилось многочисленное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами.
Склавены живут от города Новиетуна и озера, именуемого Мурсианским, до Данастра, а на север - до Висклы; вместо городов у них болота и леса. Анты же - сильнейшие из обоих (племен) - распространяются от Данастра до Данапра, там, где Понтийское море образует излучину; эти реки удалены одна от другой на расстояние многих переходов..."
Географические имена (топонимы) в отрывке из Иордана понимают так: Понтийское море - Черное море, Вистула и Вискла, видимо, вариантные названия Вислы, Данастр - Днестр, Данапр - Днепр; Новиетун локализуют по-разному: обычно отождествляют с римским названием Новиедунум в дельте Дуная (ныне Исакча в Румынии), но, по другой точке зрения, - с Невиодунум в Паннонии; неясна и локализация Мурсианского озера.
Сведения о славянах содержит и сочинение византийского историка Прокопия из Кесарии (город в Палестине; 490/507 - после 562) "Война с готами". Прокопий указывает на близость склавенов (славян) и антов, замечая, что "некогда даже имя у славян и антов было одно и то же". "В древности, - пишет Прокопий, - оба эти племени называли спорами ("рассеянными"), думаю потому, что они жили, занимая страну... "рассеянно", отдельными поселками... Они живут, занимая большую часть берега Истра, по ту сторону реки". Истр - фракийское название нижнего Дуная, употреблявшееся греческими и римскими авторами. Прокопий рассказывает о жизни древних славян, об их религии, военной хитрости. Военное руководство "Стратегикон" Псевдо-Маврикия (конец VI - нач. VII в.) содержит некоторые сведения о левобережных (по отношению к Дунаю) славянах, их военных привычках, общественном строе. Анонимное сочинение "Равенская Космография" (мироописание) (VII-VIII вв.) считается переводом с греческого памятника V/VI или VII в. В этом памятнике указывается, что "около 6 часов ночи находится родина скифов, откуда происходят славяне". Мир делился анонимным автором на 24 часа, по 12 дня и ночи, ночные часы - это северные страны. Более точная локализация родины скифов и размещения славян по Равенскому Анониму вызывает затруднения и споры. Византийский деятель Иоанн Эфесский (506-585) рассказал в своем повествовании о славянских нападениях на Византию (в частности, в 578 г.). Таким образом, с VI в. сведения о славянах появляются во многих источниках, что бесспорно свидетельствует о значительной силе их к этому времени, о выходе славян на историческую арену в Восточной и Юго-Восточной Европе, об их столкновениях и союзах с византийцами, германцами и другими народами, населявшими в ту пору Восточную и Центральную Европу. Эти данные не могут, однако, прямо свидетельствовать о месте исторической прародины славян, откуда они стали расселяться на ныне занятые славянами земли. Для решения вопроса о славянской прародине необходимы и другие данные.

Данные археологии

Археологические материалы свидетельствуют о существовании в Центральной и Восточной Европе в период, предшествующий выходу славян на историческую арену, нескольких значительных археологических культур, часть из которых связывается со становлением славянства.
На полосе от р. Варты на Западе до р. Сейм (приток Десны) на Востоке, ограниченной примерно 50-52° северной широты, археологи обнаруживают тшцинецкую (по г. Тшцинец, Польша) культуру, относящуюся к XVI- X вв. до н. э. Жили представители этой культуры в небольших неукрепленных поселениях из землянок и наземных построек, захоронения производили трупоположением, занимались животноводством, меньше - земледелием, общественное устройство было у них родовое. Этническая принадлежность носителей тшцинецкой культуры спорна, но высказывают мысль, что они были предшественниками славян. В дальнейшем тшцинецкая культура вошла в состав лужицкой культуры.
Во II-I тысячелетиях до н. э. на огромных территориях между Роной, Рейном и Вислой, Днестром, Дунаем, от Балтийского до Средиземного морей были распространены родственные культуры полей погребальных урн, названные так по общему для них обычаю погребения останков сожженных покойников в урнах - глиняных сосудах, поставленных на дно могилы. Эти культуры принадлежали предкам европейских народов - кельтов, германцев, балто-славян, которые еще не были четко разделены. Ее разновидностью была древняя лужицкая культура; она нашла развитие в зарубинецкой, пшеворской культурах.
Лужицкая культура, названная так потому, что первые находки памятников были сделаны на территории Лужицы (где теперь живут серболужичане), - крупнейшая археологическая культура периода до нашей эры, распространенная на территории современного славянства. Она существовала в XIII/XII - IV/II вв, до н. э. на территории от Балтийского моря до Дуная за Судеты и Карпаты, от средней и верхней Эльбы (Лабы) до Волыни. Захоронение осуществлялось трупосожжением (поля погребальных урн). Представители этой культуры занимались земледелием (с деревянной сохой и плугом) и животноводством. Довольно развита была лепная керамика с украшениями, изготовленная без гончарного круга; она оказала влияние на соседей. С VII-VI вв. до н. э. начали изготовлять железо. В поздний период появились богатые погребения, свидетельствующие о выделении верхушки в родовом обществе. Жилища - деревянные дома столбовой или срубной конструкций; иногда дома делали длинными, делившимися на части. Селища были открытыми, но стали появляться и окруженные рвами и земляными валами, в труднодоступных местах. Этническая принадлежность носителей лужицкой культуры вызывала дискуссии: многие ученые считают, что это были венеты, некоторые ученые считают носителей лужицкой культуры предками славян.
В VII-III вв. до н. э. на юге нынешней Белоруссии и на севере нынешней Украины, в бассейне среднего Днепра, Припяти, нижней Десны, получила распространение милоградская культура (названная так по п. Милоград в Речицком районе на Гомельщине). Жили носители этой культуры в полуземлянках и наземных домах столбовой конструкции, которые объединялись в неукрепленные, а иногда и укрепленные селища. Занимались земледелием (для чего изготовлялись железные орудия, хотя основными оставались деревянные) и животноводством. Керамические изделия лепились с круглым (полусферическим) дном, украшались орнаментом. Захоронения трупосожжением и трупоположением; имеются курганы, но есть и бескурганные могильники. Этническая принадлежность носителей милоградской культуры дискуссионна: ее связывали с неврами, упоминаемыми Геродотом, с балтами, отмечали связь со скифской и латенской (центральноевропейской кельтской) культурой; высказывалась мысль о проявлении в милоградской культуре некоторых черт предшественников славян. Предположение о том, что милоградская культура была как бы базой зарубинецкой, не представляется достоверным; возможно, обе эти культуры некоторое время сосуществовали параллельно.
К III/II в. до н. э. - III/IV в. н. э. относится зарубинецкая культура, названная так по д. Зарубинцы на Киевщине, где В. В. Хвойко в 1899 г. обнаружил могильник. Памятники зарубинецкой культуры характеризуются бескурганными могильниками с трупосожжением; небольшие поселения, состоящие из нескольких наземных или слегка углубленных в землю жилищ, расположены нередко на возвышениях. 50% костей из остатков пищи принадлежат домашним животным, а следовательно, носители этой культуры занимались как охотой, так и скотоводством; занимались они и земледелием, выплавляли железо и изготовляли соответствующие орудия; керамика лепная (без гончарного круга). Носителей зарубинецкой культуры часто идентифицируют со славянами, иногда с балтами, а некоторые ученые - и с другими этносами. Зарубинецкая культура охватывала территорию среднего Поднепровья: бассейны Припяти, Тетерева на западе и Десны, Сожа на востоке; на севере памятники зарубинецкой культуры находят у нынешнего Могилева, на юге - у Черкасс. Археологи отмечают влияние на зарубинецкую культуру мощной латенской культуры кельтов, распространненой во второй половине I тысячелетия до н. э. и в начале н. э. в Центральной Европе.
На западе зарубинецкая культура граничила с пшеворской культурой, названной так по польскому г. Пшеворск, у которого был обнаружен могильник. Памятники пшеворской культуры обнаруживаются в южной и центральной Польше. Они датируются II в. до н. э. - началом V в. н. э. Занимались носители пшеворской культуры земледелием (возделывали рожь) и скотоводством. Могильники бескурганные с трупосожжением. Жилища - столбовые наземные постройки, иногда полуземлянки. Из ремесел наиболее развито гончарное с применением гончарного круга, металлургия и кузнечное дело. Пшеворскую культуру связывают обычно с венедами, иногда предполагая при этом, что она принадлежала славянскому этносу, входившему в состав венедов.

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:54 | Сообщение # 8
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Пражская археологическая культура V/VI - VII/VIII вв. н. э. названа так по лепной керамике без украшений, яйцеобразной формы с плоским дном и слегка отвороченной наружу кромкой, найденной в конце 1930-х гг. под Прагой. Неукрепленные поселения гнездового типа племен пражской керамики состоят из полуземлянок с печами-каменками. Захоронения производились после кремации в урнах на бескурганных могильниках. На востоке встречаются и курганные захоронения. Различают два типа пражской культуры: пражско-корчаковский тип (от верхнего и среднего течения Эльбы - Лабы до Днепра у устья Припяти с "коридором" на юг, к нижнему Дунаю) и пражско-пеньковский тип (от среднего и нижнего Дуная с выходом в нижнем течении на правобережье Дуная, через причерноморские степи (кроме самого берега), через Днестр, Днепр, к Десне, Сейму, истокам Северного Донца). Пражскую культуру считают славянской и прослеживают преемственность ее с позднейшими славянскими культурами. Это, разумеется, не исключает наличия среди носителей пражской археологической культуры неславянских (иногда славянизуемых) элементов.
Суммируя итоги археологических исследований славянства, видный советский археолог В. В. Седов пишет: "Славянские древности V-VII вв. известны на обширной территории Средней и Восточной Европы - от Эльбы на западе до Днепра и Волхова на востоке и от побережья Балтийского моря на севере до Балканского полуострова и Пелопоннеса на юге. Важнейшими этнографическими признаками культуры славян того времени являются лепная глиняная посуда, домостроительство и погребальная обрядность". В. В. Седов выделяет три крупные группировки славянства. Первая характерна для территории от Эльбы до Припятского Полесья. "Она связана с пражско-корчаковской археологической культурой. Здесь типичны находки высоких горшков усеченно-конической формы, слегка суженным горлом и коротким венчиком; горшки коричневатые, обычно без орнамента, изготовлены без гончарного круга. Дома были наземные, срубные и полуземлянки с печами-каменками. Захоронения по обряду кремации в грунтовых могильниках, постепенно вытесняемых курганными захоронениями. Вторая группировка относится к югу (лесостепные земли междуречья Днепра и Дуная, Среднее и Нижнее Подунавье и Балканский полуостров) и связана с пражско-пеньковской культурой. Керамика здесь, как правило, толстостенная, в составе глины дресва, поверхность неровная, орнамента обычно нет. Жилища полуземляночные. Захоронения большей частью по обряду кремации, но появились и трупоположения в грунтовых могильниках без курганов. В северо-западной части выделяется третья группировка, принадлежащая к суковской и дзедзицкой культурам. Керамика здесь ручная, без украшений, обычны выпуклые невысокие горшки с кромкой. Домостроительство наземное. Вплоть до X в. покойников сжигали, а остатки кремации разбрасывали по земле.
Таким образом, археологические данные указывают на некоторые славянские ареалы, однако указания эти не имеют бесспорного характера и нуждаются для своей интерпретации в сравнении с другими данными.

Данные топонимики

Наиболее информативными применительно к древнейшему периоду среди данных топонимики считают водные названия (гидронимы), так как названия населенных пунктов (ойконимы) многократно менялись, как, впрочем, и сами населенные пункты, а древнейшая славянская территория едва ли охватывала горы, и потому названия отдельных вершин или хребтов просто малочисленны. Однако и данные гидронимии, которыми, в частности, серьезно занимались польский ученый Я. Розвадовский, советские слависты О. Н. Трубачев и В. Н. Топоров и ряд других, не очень показательны.
На значительной территории к северу от Десны и Припяти, включая бассейн Немана, до Балтийского моря, Западной Двины и верховьев Волги распространены балтские названия рек. В бассейне нижнего Днепра, Дона и за Волгой отмечается много иранских гидронимов. Славянская гидронимия вперемешку с балтской встречается в правой части бассейна Припяти, причем здесь имеются архаичные славянские названия рек. С другой стороны, славянская гидронимия распространена в междуречье верхнего Днепра и Десны.
Следует учитывать и то обстоятельство, что достоверность топонимических данных прямо связана с достоверностью их этимологизирования: установления корней, к которым восходят топонимы, их этнической принадлежности и словообразовательной истории. Но для древних топонимов получить достоверные этимологии особо затруднительно: неясно, какие могут быть применены звуковые соответствия; велики колебания в определении первичной семантики названий рек; неясна этническая принадлежность корневых морфем в составе ряда названий рек, а суффиксация, как правило более поздняя, зачастую тоже не имеет безоговорочно признанной языковой принадлежности: Вот и получается, что многие названия водных объектов имеют различные, нередко противоречивые объяснения. Так, например, Балтик объясняется как германский, балтский или славянский гидроним; Днепр - как фракийский или иранский (или иранский, но принятый славянами через дако-фракийский язык); Одра -- как кельтский, иллирийский, славянский, германский, венетский; Ока - как иранский, индоевропейский или угро-финский; Шпрева (Шпрее) - как германский или славянский; Висла - как кельтский, индоевропейский или славянский; Волга - угро-финский или славянский, Сава - кельтский, иллирийский или славянский. Поэтому приходится признать, что в вопросе о славянской прародине сведения топонимического характера недостаточно убедительны, а потому и не общеприняты.

Версия "Повести временных лет" и различная оценка ее в современной науке

Автор древнейшей славянской летописи - древнерусской "Повести временных лет", составленной в начале XII в. на основе ряда более древних источников, был одним из первых, кто пытался изложить историю происхождения славян. Сначала летописец (вероятно, это был монах Киево-Печерского монастыря Нестор) пересказал библейскую легенду о Вавилонском столпотворении. Согласно этой легенде, изложенной в главе 11 библейской книги Бытия, после всемирного потопа люди в стране Сеннаар решили построить (сотворить) город и башню (столп) до небес. Бог, опасаясь, как бы люди не добрались до его небесной обители, сказал: "Вот один народ и один у всех язык; и вот что начали они делать и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их так, чтобы один не понимал речь другого". И строители города, получившего имя Вавилон, были рассеяны по всей Земле. Сыновья уцелевшего по божьей воле во время потопа Ноя и их потомки разошлись в разные стороны: Сим - на Восток, Хам - на Юг, Иафет (Яфет) - на Север и Запад. Славяне, по представлениям Нестора, являются потомками Иафета.
"Спустя много времени (после Вавилонского столпотворения), - записано далее в Повести временных лет, - сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. И от этих славян разошлись славяне по земле и прозвались именами своими, где кто сел на каком месте. Так, например, одни, придя, сели на реке именем Морава и прозвались морава, а другие назвались чехи. А вот еще те же славяне: белые хорваты, и сербы, и хорутане. Когда волохи напали на славян на дунайских и поселились среди них и притесняли их, то славяне эти пришли и сели на Висле и прозвались ляхами, а от тех ляхов пошли поляки, другие ляхи - лутичи, иные - мазовшане, иные - поморяне.
Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие - древлянами, потому что сели в лесах, а еще другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами по речке, которая впадает в Двину и носит название Полота. Те же славяне, которые сели около озера Ильменя, прозвались своим именем - славянами, и построили город, и назвали его Новгородом. А другие сели по Десне, и по Семи, и по Суле и назвались северянами. И так разошелся славянский народ".
Версия Нестора о дунайско-тисском сидении славян основывается скорее всего на имевших большее или меньшее распространение среди его современников представлениях. Возможно, что встречающееся в песнях славян, не живших на Дунае, например белорусов, название этой реки представляет собой отражение памяти народа об одной из прародин славянства. Ученые прошлого отнеслись к сообщению "Повести временных лет" с доверием. Крупнейшие русские дореволюционные историки не сомневались в нем. С. М. Соловьев (1820-1879) писал в своей многотомной "Истории России с древнейших времен": "Это предание заключает в себе факт, не подлежащий "никакому сомнению". Пересказывает начальную русскую летопись по вопросу о сидении славян на Дунае и В. О. Ключевский (1841-1911) в "Курсе русской истории". Однако большинство славянских ученых XX в. отнеслись к версии древнерусского летописца как к фантастическому преданию, развивающему библейские мифы. Лишь в последние десятилетия вновь раздались голоса в пользу дунайско-балканской прародины славян. Югославский археолог В. Трбухович пробует отождествить со славянами описываемых Дионом Кассием паннонцев I в. н. э. Видный советский специалист по славянской этимологии О. Н. Трубачев активно поддерживает мысль о приходе славян с Дуная, ссылаясь, с одной стороны, на сведения, изложенные так называемым Равенским Анонимом в "Космографии" VII в., а с другой, - опираясь на некоторые данные лексики. Он пишет: "Для реабилитации несторовского предания делается и уже сделано ... много, но, конечно, многое предстоит сделать, чтобы преодолеть бесплодный скептицизм" (по отношению к данному историческому источнику). Таким образом, летописные предания о расселении славян на земли, ныне ими занимаемые, находят поддержку у современных специалистов. Однако многие историки и лингвисты считают их не более чем преданиями.

Славяне и их соседи

В решении вопроса о происхождении славян всегда значительную роль играли собственно языковые, а также и внелингвистические данные о соседях славян на различных этапах их раннего развития. Одно из первых делений индоевропейских племен на группы, по которому могут быть выявлены более близкие и более отдаленные носители индоевропейских диалектов, - это деление по наличию или отсутствию перехода смягченных заднеязычных в свистящие или шипящие, так называемое выделение групп языков kentum и satem. Кроме славянских, к группе satem относятся балтские, индийские, иранские, армянский, албанский языки. Это членение индоевропейской языковой области не явилось, однако, окончательным и перекрывалось другими делениями и объединениями в пору более поздних миграций индоевропейцев.
По совокупности многих других данных считают, что наряду с ближайше родственными славянским балтскими языками сравнительно близки со славянскими германские языки. Несмотря на то что. последние относятся к языкам группы kentum, следует предположить довольно длительный период совместного существования славянских и германских диалектов, в ходе которого выработались некоторые общие черты, прослеживаемые в лексике и грамматике, хотя этих черт меньше, чем черт сходства славянских и балтских языков.
В определенный период германцы были соседями славян. Так, во II-IV вв. н. э. готы обитали к северу от Черного моря и в процессе своих перемещений имели контакты со славянами. Другой ряд контактов славян и германцев относится к V-VI вв., когда территория контактов должна быть отнесена на Запад. В результате этих контактов в славянские языки проникли слова германского происхождения *xlěbъ 'хлеб', *mečь 'меч', *popъ 'поп', *šelmъ 'шлем', *bljudo 'блюдо', а в германские - некоторые славянские слова, например *skotъ 'скот'. Балты, как уже отмечалось, были в течение многих веков ближайшими соседями славян, балтские и славянские языки обладают исключительной близостью. Общими являются, в частности, многие слова, не отмечаемые в других индоевропейских языках, в том числе *ro,ka 'рука', *golva ''голова', *lipa 'липа', *gvězda 'звезда' и др. Некоторые слова, присущие славянским и германским языкам, охватывают также балтские, например: *gladъk](jь) 'гладкий' (разумеется, с иным суффиксальным оформлением). Индоевропейская этимология стремится найти соответствия славяно-балтским (или балто-славяно-германским) лексическим параллелям и в других индоевропейских языках. Вопрос о древнейших балтских заимствованиях в славянских языках и, напротив, славянских заимствованиях у балтов очень сложен, так как затруднительно отличить такие древние заимствования от родственных (общих по происхождению слов).
Соседями славян были иранцы, располагавшиеся в исторические времена (т. е. после письменной фиксации сведений о славянах) или незадолго до этого к юго-востоку от славян. Иранские племена скифов кочевали в Северном Причерноморье. Близость славянских и иранских народов отразилась в их языках. Так, слова *bogъ, *nebо, *slovо, *xvorъ, *sormъ 'стыд' имеют в иранском те же значения, которые характерны для этих слов в праславянском языке, в то время как в других индоевропейских языках соответствующие слова зафиксированы в иных значениях. Некоторые славянские слова считают заимствованиями из иранских языков. К таким словам нередко относят *rajь, *mědь.
На северо-востоке славяне в исторические времена соседствовали с финно-угорскими племенами. Следы этого соседства отразились в некоторых древних восточнославянских заимствованиях в диалектах финно-угорских языков. В числе прочих были заимствованы славянские слова окно, пакля, бердо, кудель, серп, тоска и др.
Еще в древний период славяне имели контакты с греками. Общеславянский характер имеют заимствования из греческого, такие, как *korabjь 'корабль', *koliba 'пастушеский шалаш', возможно *kadь, *termъ 'терем' и некоторые другие. Некоторые древние заимствования произошли и из иных языков. Так, средиземноморский характер имеет слово *vino 'вино', попавшее в славянский, возможно, из латыни (если не считать его славянским отражением индоевропейского слова, связанного с корнем слова *viti 'вить', что, однако, сомнительно). Обсуждение вопроса о славяно-кельтских языковых контактах дало немного; возможно, кельтское происхождение имеют слова *sluga, *braga.
Надо сказать, что почти о всех словах, которые считают заимствованиями древнего периода, идут споры: одни ученые полагают, что такое-то слово пришло в славянский не из того языка, из которого выводят его другие ученые; третьи предполагают, что это слово общего происхождения, а не заимствованное; четвертые высказывают мысль об обратном ходе заимствования; пятые вообще ставят под сомнение связь данных слов; шестые высказываются за иную (нередко существенно более новую) датировку заимствования. Поэтому вопросы о древнейших славяно-неславянских языковых контактах наталкиваются при своем решении на серьезные затруднения. И твердо основываться на данных о языковых контактах при решении вопроса о происхождении и древнейшем размещении (локализации) славян не удается: предположения одних опровергаются или ставятся под сомнение другими.

Современные точки зрения на происхождение и прародину славян

Как можно было убедиться, взятые в отдельности различные сведения о славянах в древнейший период - и данные истории, и данные археологии, и данные топонимики, и данные языковых контактов - не могут обеспечить достоверных оснований для решения вопроса о времени и месте формирования праславянского языка, т. е. об этногенезе славян. В связи с этим нельзя до сих пор сказать, что вопрос этот решен.
Более или менее ясным и не вызывающим споров является то, что славянские племена выделились из других индоевропейских племен. Но вопрос о месте уже вызывает трудности и при характеристике абсолютного места, и при характеристике относительного места (т. е. выяснения ближайших соседей славян); не решается однозначно и проблема времени вычленения славянских диалектов из других индоевропейских: разрыв между точками зрения охватывает здесь, пожалуй, около тысячелетия. В этих условиях приходится характеризовать имеющиеся взгляды как гипотезы, предположения, точки зрения. Более того: приходится высказать мысль, что это вопрос не только еще не разрешенный, но, быть может, и вообще неразрешимый (во всяком случае без добавки существенно новых фактов в наши знания об этом периоде). И вместе с тем нельзя не отметить огромный интерес к проблеме со стороны достаточно широкого круга ученых, подогреваемый интересом общественности. Пути решения проблемы происхождения и первичного поселения славянства видят обычно в комплексном подходе, который бы учитывал все возможные сведения о славянстве. Это, конечно, совершенно верно. Однако крайне сложно найти прочные узлы, которые бы связывали разнообразные и трудно сопоставимые данные воедино, тем более что и решения, которые могли бы быть подсказаны каждым из материалов, очень далеки от однозначности и определенности. Приходится составлять определенное решение из ряда неопределенностей.
Укажем, однако, хотя бы бегло некоторые бытующие в науке представления о древней родине славян (или древних прародинах, сменявших друг друга в ходе исторического развития) и о времени вычленения славян и поселения их на тех или иных территориях.
Согласно мнению некоторых историков и языковедов, прародина славян находилась на Востоке, в Азии (В. М. Флоринский, К. Мошиньский, Э. Гаспарини), или на Востоке Европы - на Оке и Волге (X. Ловмянский). В бассейне Немана и Западной Двины искал прародину славян А. А. Шахматов. Отсюда, по его мнению, пришли славяне на нынешние места обитания, причем для многих ученых вполне возможны и даже очевидны промежуточные остановки славян на тех или иных территориях. Так, например, по мнению А. А. Шахматова, "некогда славяне были жителями севера и притом сидели севернее германцев, ибо только движения последних на юг очистили пути в южную Европу и славянам". Шахматов вообще утверждал, что все европейские племена тянулись к более благоприятному в смысле жизненных условий Югу. По Шахматову, "исконною территорией восточных индоевропейских племен, в том числе и предков славян, был северо-запад России, бассейн Балтийского моря". Балты и славяне оставались на месте. Это мотивируется значительными славяно-германскими контактами и тем, что многие элементы средиземноморской и кельтской культур пришли к славянам через германцев, которые были юго-западными соседями славян. Во II-IV вв. н. э. готы покинули Повисленье, двинувшись на юг к нижнему Дунаю. Славяне, по Шахматову, заняли - еще до нашествия гуннов - Повисленье (северное Повисленье было захвачено балтами-прусами), а после падения гуннского владычества продолжили движение к устью Дуная. При этом западные славяне двинулись на запад в Германию с разреженным в то время из-за передвижения народных масс населением. Здесь они были остановлены и частью отброшены на восток, в нынешнюю Белоруссию, а может быть, и далее. На нижнем Дунае, по Шахматову, славяне оказались на рубеже V-VI вв. Шахматов считал, что упоминаемые Прокопием из Кесарии склавены - это южные славяне, а анты - восточные славяне. Эта точка зрения, как, впрочем, и другие элементы концепции Шахматова о славянской прародине, вызывали в научной литературе возражения и со стороны современников ученого, и в наши дни.
Как уже отмечалось, в современной науке имеются. сторонники версии о дунайской прародине славян, выдвинутой Нестором в "Повести временных лет", хотя многие продолжают относиться к ней скептически.
Большая часть современных историков и языковедов, занимающихся вопросом о прародине славян, помещают ее на территории между Днепром и Одером (Одрой), в лесостепной и лесной зонах, т. е. к северу примерно от 50° и к югу от 55 или 54° северной широты, т. е. между Балтийским морем, Неманом на севере и Карпатами на юге. Однако в решении вопроса о размещении славян внутри этой значительной территории тоже нет единства. Многие ученые видят прародину славян на Полесье и на смежных территориях (М. Фасмер, Г. Гирт, Я. Ростафиньский), между Одрой и Вислой (многие польские ученые: Я. Чекановский, М. Рудницкий, К. Яжджевский, Т. Лер-Сплавинский, Т. Милевский; из советских языковедов - В. В. Мартынов), между Днепром и Вислой (советские археологи М. И. Артамонов, А. В. Арциховский, польский историк Г. Лабуда). Ряд ученых указывает уже названные более широкие границы, иногда с некоторыми уточнениями и мотивациями (чехословацкий историк и этнограф Л. Нидерле, советский историк П. Н. Третьяков, польский языковед Я. Розвадовский, польский историк В. Хенсель, чехословацкий археолог и историк З. Ваня, польский лингвист В. Маньчак и др.). Следует сказать, что и принятие за истину сообщения "Повести временных лет" не исключает позднейшее поселение славян на территории между Днепром и Одрой.
Так или иначе, к середине I тысячелетия н. э. славяне занимали указанную территорию между 50 и 55° северной широты, между Днепром и Одрой. Поскольку ранний праславянский язык отличался единством, диалектное членение его было не очень значительным, надо полагать, что первичная территория, на которой праславянский язык существовал, была более ограниченной. Но уже расселение на территории между Днепром и Одрой, имевшей значительную протяженность в условиях отсутствия транспортных артерий - рек, которые бы текли вдоль всей этой территории с запада на восток или обратно, вело к усилению диалектной раздробленности.
В бассейне Днепра, включая Припять, формируется восточнославянская диалектная область, а в бассейне Вислы (с границей по Западному Бугу в его среднем течении на востоке и по Одре и Нисе на западе) - область западнославянских диалектов, В сочетаниях *tl, *dl на востоке утрачивается смычный, а на западе он сохраняется; в сочетаниях *kv, *gv перед *ě и *i, происходившими из дифтонгов, на востоке заднеязычные превращаются в c и z, а на западе они сохраняются; в сочетаниях губных согласных с *j на стыке морфем на востоке развился согласный *l на месте *j, а на западе *l не получил развития; долгие мягкие *t', *d', возникшие из сочетаний *tj, *kt (перед *i) и *dj, превращаются на востоке в шипящие (*č, *dž), а на западе - в свистящие (*c, *dz).
К этому времени в составе западных говоров уже выделились подгруппы северная (пралехитская) и южная (прачешско-словацкая). Восточная группа диалектов также имела диалектное членение. С одной стороны, здесь выделяется подгруппа, которую можно было бы охарактеризовать как восточную или северо-восточную, - она легла в основу современных восточнославянских языков. С другой стороны, вскоре после формирования различий восточных и западных диалектов начала формироваться группа южнославянских диалектов, основой которой стали, видимо, диалекты центральной подгруппы восточнославянской группы. Часть этих говоров продолжала еще взаимодействовать с западнославянскими. Внутри складывавшейся южнославянской группы выделились две подгруппы, на базе которых в будущем сложились, с одной стороны, словенский и сербскохорватский языки, а с другой - болгарский и македонский. В результате упомянутых взаимодействий формировавшейся группы южнославянских диалектов с западнославянскими и восточнославянскими сложился целый ряд изоглосс - линий, соединяющих одинаковые черты диалектов, например словенско-словацкие изоглоссы. Окончательное формирование южнославянской диалектной группы происходило в результате заселения славянами значительных территорий на Балканах, видимо в основном в VII-VIII вв. н. э., хотя отдельные славянские поселенцы могли проникнуть на Балканы и ранее, в частности в VI в. Для южнославянских диалектов характерны уже названные отличия от западнославянских, общие с восточнославянскими. В отличие от восточнославянских (и в соответствии с западнославянскими) южнославянские сохраняют начальное *е- перед мягким слогом при восточнославянском *о-.
В южнославянских диалектах начальные сочетания *ort-, *olt- всегда дают *rat-, *lat-, в то время как в восточно- и западнославянских диалектах в некоторых случаях (определяемых старым музыкальным ударением) здесь выступает или *rot-, *lot-, или такой же рефлекс, как в южнославянских. По-разному отразились у славян былые сочетания типа *-tort-, где t - любой согласный, на месте r может быть и l, а на месте о также е. В западнославянской лехитской группе здесь trot-, в южнославянских диалектах и в чешско-словацкой группе - *-trat- (при исходном е на месте а здесь ě), а в восточнославянских диалектах здесь полногласное сочетание типа *-torot-.
Примерно в VII в. н. э. славяне заселили значительные территории Восточной Европы, включая Балканы, на западе дошли до Эльбы и вышли за нее, на севере вышли к Балтийскому морю, а на востоке продвинулись за Днепр. В дальнейшем продвижение славян было направлено главным образом на восток, вероятно не в последнюю очередь из-за того, что здесь территории оказывались малозаселенными, а подчас и незаселенными. На западе в первых веках II тысячелетия н. э. славяне также передвинулись восточнее, в основном к рубежу Одры и Нисы, лишь сравнительно небольшие группы славян оставались западнее этих рек. На юго-востоке славяне вышли в конце I тысячелетия н. э. к Черному морю, на северо-востоке славянская колонизация в первых веках II тысячелетия н. э. дошла до Белого моря.

Из книги «Введение в славянскую филологию». - Минск, 1989.

www.philology.ru

А. Е. Супрун
 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:55 | Сообщение # 9
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
БГ-Знание.Ру
Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы

В ученой мысли раннего Нового времени этот этноним воспринимался далеко не так, как стал восприниматься несколькими столетиями позже. При реконструкции существовавших толкований возникает по крайней мере три взаимосвязанных вопроса: каковы были представления, во-первых, о происхождении и семантике, во-вторых, о пространственной локализации и, в-третьих, об этническом содержании такого обозначения?


Происхождение и семантика


В «Лексиконе» Цедлера приводились две главные версии. Согласно первой, этноним «русские» возник от имени Руса, брата Чеха и Леха (статья «Russus») [Zedler. Вd. 32. S. 1975], согласно второй — «от славянского слова “Rosseje”, означающего дальность и широту рассеяния народа» (статья «Russen») [Zedler. Вd. 32. S. 1899]. В действительности таких версий к началу XVIII в. было выдвинуто гораздо больше, причем лишь одной, «варяжской», восходившей к древнерусскому летописанию, была уготована долгая жизнь.

В трактовке этнонима обнаруживались черты своеобразного смыслового синкретизма, когда две и более версий, с логической точки зрения противоречивых, а иногда и исключавших друг друга, сосуществовали, перекочевывая из предшествующих трактатов в последующие, причем их авторы стремились не отдавать предпочтения какой-то одной гипотезе. Так было, конечно, не во всех случаях, но достаточно часто.

Этноним «русские»/«рутены» к имени мифологического Руса из западнославянской легенды возводили, например, Длугош и Меховский [Dlugoss 1615. Р. 2]. Последний одновременно, отождествляя хоронимы «Руссия» и «Роксолания», полагал происхождение этнонима «рутены» от названия сарматского народа роксолан [Меховский. С. 94]. Близкие этим взгляды высказывали представители немецкой исторической мысли начала XVI в. Со ссылками на Плиния и Страбона, как синонимические рассматривал понятия «Руссия», «роксоланы», «роксаны», «роксы» Кранц [Krantz 1519. Р. 4—5]; о «рутенах или роксоланах» писал географ и астроном Иоганн Боемус (1470—1549) [Boemus 1520. F. 47], сочинение которого, в том числе в различных обработках, позднее использовалось многими историками. Итальянский католический историк церкви Цезарь Бароний (1538—1607), имевший авторитет и в славянском мире, посвятил специальный трактат происхождению «рутенов». Этот термин (Ruthenorum, Ruthenos) он производил от имени древнего народа Roxolani, в названии которого, по его мнению, буква «х» (икс) постепенно была заменена двойным «ss» (эсэс), вследствие чего Roxolani («роксоланы») превратились в Rossolani («россоланы»), что по-гречески писалось как Rossi («россы»), а по-латыни как Russi («руссы»). Соответственно этому, продолжал Бароний, обширные территории Европейской Сарматии от Волги, Азовского и Черного морей до Карпат, Польши и Балтики стали именоваться Роксоланией (Roxolania) или Руссией (Russiа) [Baronius 1598. Р. 1-3; Ibid. 1602. Р. 541].

Комментарий Барония заслуживает внимания в связи с существовавшей практикой немецкоязычных авторов XVI—первой половины XVIII в. переводить термины «Русь», «Россия» то как «Ройсен» (Reusen), то как «Руссия» (Russiа), «Руссланд» (Russland), то есть «страна руссов».

Существование разнообразных толкований на этот счет дало основание еще австрийскому путешественнику и дипломату барону Зикмунду Герберштайну (1486—1566) заявить: «О происхождении слова „Руссия\" существуют разные мнения». Следовавшие за этим рассуждения примечательны не только сжатым обзором важнейших домыслов насчет смысла слов «Руссия» и «русские», но и версией, к которой сам автор склонялся.

Обращаясь к происхождению названия «Руссия», Герберштайн писал: «Одни утверждают, будто она получила имя от некоего Русса (Russus), брата или внука Леха, князя польского, который якобы был и князем Руссов; по мнению же других, ее имя происходит от одного очень древнего города, по имени Русс (Russum), недалеко от Новгорода Великого»; далее, сообщал Герберштайн, по словам некоторых, она получила имя от смуглого цвета ее народа (1) . «Большинство же полагает, что Руссия получила название чрез изменение имени, от Роксолании. Но Московиты отвергают мнения лиц, утверждающих это, как несогласное с истиною, полагая, что их страна издревле называлась Россейя, как народ рассеянный или разбросанный; на это указует и самое имя ее». И далее Герберштайн со всей определенностью подчеркивал: «В самом деле, Россейя на языке русских значит разбросанность или рассеяние, что истинно, об этом с очевидностью свидетельствуют разные народы, и доселе еще перемешанные с жителями ее, и различные области, повсюду смешанные друг с другом и взаимно пересекаемые. Далее, читавшим Св. Писание известно, что словом “разбросанность” пользуются даже и пророки, когда они говорят о рассеянии народов. Все же находятся люди, которые почти на таком же основании выводят имя Руссов от Греческого и даже от Халдейского корня, именно от течения, по гречески “роус”; или, так сказать, от распрыскивания по каплям, по арамейски Resissaia или Ressaia» [Герберштейн 1908. С. 1]. Важно отметить, что Герберштайн рассматривал Руссию широко, фактически как совокупность древних восточнославянских земель, лишь оказавшихся к XVI в. разделенными политическими границами. «Из государей, которые ныне повелевают Руссией, — отмечал он, — первый великий князь Московский, владеющий большей ее частью, второй — великий князь Литовский, третий — король Польский, который ныне властвует и над Литвой» [Герберштейн 1908. С. 3]. В авторизованном немецком издании 1557 г. этот пассаж звучит (в русском переводе) так: «Руссией владеют ныне три государя; большая ее часть принадлежит князю Московскому, вторым является великий князь Литовский, третьим — король Польский, сейчас владеющий как Польшей, так и Литвой» [Герберштейн 1988. С. 59]. Австрийский наблюдатель констатировал результат раздела в XIV в. между Великим княжеством Литовским и Польским королевством западных земель бывшей Киевской Руси, соответственно обозначенных в договоре как «Русь, которая подчиняется королю» и «Русь, которая подчиняется Литве» [Толочко 1993. С. 4].



1 Сходные домыслы приобрели в дальнейшем ряд причудливых модификаций. Вот одна из позднейших, относящаяся к 30—40-м гг. XVIII в.: «Россия получила свое название от одного древнего русского слова „Рус\" (Rus), которое означает рыжий (rohtshell) или краснобурый (rohtbraun) цвет, поскольку старинные обитатели (этой страны) имели рудожелтые (rohtgelbe) волосы и краску на лице». Этот вариант толкования я обнаружил на одном из листков с критическими замечаниями, вплетенных в монографию немецкого историка-правоведа Георга Кристиана Гебауэра (1690—1773) «Основы обстоятельной истории важнейших европейских империй и государств» (1733). Запись сделана рукой неустановленного автора и находится в экземпляре книги, принадлежащей вольфенбютельской Библиотеке им. герцога Августа (шифр: Gb 107) (Gebauer)



Кроме версий, с которыми Герберштайн, скорее всего, познакомился по латинским трактатам Меховского, связанных с «праотцем» Русом (к этому он относился явно скептически) и с роксоланами, он упоминал и другие домыслы. Один из них, о происхождении этнонима «русские» от названия города Старая Русса, был выдвинут Децием [Decius. P. 6, 8]. Спустя несколько десятилетий Стрыйковский в рукописи альтернативного труда специально подчеркивал факт такого заимствования. Он отмечал, что Старая Русса, «это древнейшее местечко, которое прежде было главой всей Руси, находится в 12 польских милях от Новгорода Великого» [Stryjkowski. О poczаtkach. S. 151]. Отметим нюанс, встречающийся в Воскресенской летописи (список конца XVI в.): «И пришедше Словене с Дуная и седше у езера Ладожьскаго, и оттоле прииде и седоша около езера Илменя, и прозвашася иным именем и нарекошася Русь, реки ради Руссы, иже впадоша во езеро Ильмень. И умножився им, и соделаша град и нарекоша Новград, и посадиша старейшину Гостомысла; а другии седоша по Десне, и по Семе, и по Суле, и нарекошася Севере. И тако разыдеся Словеньский язык, так и грамота прозвася Словеньскаа» [ПСРЛ. Т. 7.]

Библейские параллели, упомянутые вскользь Герберштайном, были, как нами ранее отмечалось [Мыльников 1996. Картина. С. 21—44], достаточно распространены в европейской раннесредневековой анналистике и в сочинениях польских, немецких и других авторов конца XV—первых десятилетий XVI в. Но Герберштайн, по-видимому, привлекал не только книжную, но и устную информацию, прежде всего ту, которая, как он со всей определенностью указывал, была им получена в Москве. Это вполне согласуется с наблюдениями М. Н. Тихомирова, по которым в собственно русских источниках формы «Россия», «Росия» появляются с XV в., постепенно утверждаясь в следующем столетии [Тихомиров. С. 94]. То есть как раз в годы, когда Герберштайн дважды наведывался в Москву, где вопрос этот, интересовавший и его, оставался новым и злободневным. В этом, собственно, и состоял повод к появлению в его книге приведенной историографической справки.

Благодаря неоднократным переизданиям книги эти сведения получили широкую известность, в том числе в славянском мире. Почти дословно, лишь с некоторыми сокращениями Бельский успел ввести их в последнее прижизненное издание своей «Хроники». С необходимыми дополнениями по вновь выходившей литературе сведения Герберштайна постоянно использовались в последующих исторических трактатах как славянских, так и других европейских авторов. Затем эта информация с конца XVII в. нашла себе место в немецких справочно-энциклопедических трудах. В них содержались уже знакомые нам версии о «праотце» Русе, роксоланах, слове «рассеяние». Примечательно, однако, что с самого начала в подобных трудах обращалось внимание на уточнение латинизированной формы написания этнонима. Например, в словаре Этьена роксоланы определены как совокупность народов Европейской Сарматии, которых теперь именуют «рутены» (Rutheni) или в просторечии «русские» (Russen). В статье «Рутены» пояснялось, что такое обозначение прилагается к различным народам, один из которых проживал в Галлии, а другие — «в Европейской Сарматии за Ливонией, ныне именуемые руссами» (Russi). Во избежание путаницы предлагалось этноним последних писать не «Rutheni», a «Rhitani», «Rhuteni» [Estienne. P. 1735, 1739]. В условиях постоянного воспроизводства накоплявшихся версий о смысле этнонима «русские» нельзя не обратить внимания на первые сомнения, которые стали высказываться с середины XVI в. Почти одновременно с Герберштайном этим путем пошел критичный Кромер. Он отрицал связь этнонима не только с именем библейского Роша (Иез. 38—39), но и с наименованием роксолан [Cromer 1555. Р. 18—19]. Нотки сомнений относительно некоторых версий, восходивших к книге Герберштайна, проскальзывали и в посмертно изданной «Польской хронике» Бельского. Допуская, в частности, возможность того, что легендарный Рус мог править Россией, он отмечал, что название «Русь» было все же известно задолго до этого [Bielski 1597. S. 53]. Кромер также подчеркивал, что имя «ройсы» было издавна и широко распространено в Сарматии [Cromer 1555. Р. 16]. По-видимому, подобные сомнения не прошли мимо Пашковского, который в польском переводе «Описания» Гваньини повторил тезис Бельского: «Возможно, этот Рус, внук Лехов, и мог править в Русии. Но Русь называлась так задолго до него» [Gwagnin 1611. Ks. 3. S. 1].

Сомнения поляков были и резонны, и уместны: вскоре в ином месте и в ином контексте появился еще один Рус. Это был персонаж уже известного нам предания о Словене и Русе, к середине следующего столетия оказавшегося в фокусе внимания русских ученых-книжников. С западнославянской легендой о Чехе, Лехе и Русе оно напрямую не было связано, хотя, как мы полагаем [Мыльников 1996. Картина. С. 222], могло иметь какое-то семантическое и структурное сопряжение в варианте Каменевича-Рвовского, человека начитанного и, по собственному указанию, использовавшего какую-то «латинскую хронику». И все же новгородский Рус был продуктом другой, восточнославянской фольклорной стихии. Это необычайно важный вопрос для понимания генезиса легенды; к нему мы еще будем возвращаться. Пока же в подтверждение сказанного сошлемся на некоторых арабских авторов, называвших славян и русов в числе народов, происходивших от Иафета. Об этом писали, например, аль-Кальби и аль-Масуди. «Сказал Масуди: Славяне суть из потомков Мадая, сына Яфета, сына Нуха; к нему относятся все племена славян и к нему примыкают в своих родословиях» [Гаркави. С. 15, 135]. Это — эхо из IX-X вв.

В разных, но восходящих к общему протографу редакциях сказания о Словене и Русе они названы братьями, из которых Рус был младшим. Только однажды в Мазуринском летописце он назван сыном Словена: вероятно, это описка, поскольку окружающий это упоминание текст практически идентичен с другими списками. Вот он: «Другий же брат Словенов Рус вселися на месте некоем, разстоянием от Словенска Великаго яко стадий 50 у Соленого Студенца, и созда град между двема рекама, и нарече его во имя свое Руса, иже и доныне именуется Руса Старая» (свод текста по: [Попов. С. 444; ПСРЛ. Т. 27. С. 138; Т. 33. С. 13]). Слова «иже и доныне именуется Руса Старая» в Мазуринском летописце отсутствуют [ПСРЛ. Т. 31. С. 12— 13]. По легенде, случилось это, как мы отмечали выше, в 3113 г. от сотворения мира. С тех пор прежние скифы-люди Словена стали именоваться славянами, а люди Руса — русью, русскими.

Хотя патронимические домыслы не утратили привлекательности, на передний план в XVI—XVII вв. стали выдвигаться версии, связывавшие этноним «русские» либо с именем роксолан, либо со словом «рассеяние». В текст всемирной хроники Кариона, обработанный с учетом книги Герберштайна немецким гуманистом Филиппом Меланхтоном (1497—1560), введено утверждение о тождестве русских «по языку и обычаям с древними роксоланами» [Melanchtonus 1566. Т. 1. F. 15]. Хотя, например, Стрыйковский и сомневался в равнозначности этнонимов «роксоланы», «руссаки», «россаны» и т. п., он все же считал возможным параллельное употребление форм «роксоланы» и «руссы», В то же время он возражал против применения латинизированного написания «рутены», ссылаясь на то, что сходным образом именовалось одно из кельтских племен «во французской Аквитании» [Stryjkowski. Kronika. S. 113—114]. Заметим, что при переводе трактата Гваньини на польский язык Пашковский латинское написание «рутены» передавал как «руские» (через одно «с») [Gwagnin 1611. Ks. 3. S. 1].

Этнонимической связки «роксоланы—русские» в XVII в. придерживались многие славянские, а также немецкие авторы. Со ссылками на Кромера, подробно и по-своему правдоподобно изложил ее в «Новом описании Польского королевства и Великого княжества Литовского» географ Цайлер. До «ройсов», полагал он, на занимаемой ими поныне территории проживали роксоланы или роксаны. Когда часть сарматских славян двинулась на запад, «оставшиеся на своей родине удержали имя роксолан или роксан. Из этого легко могло произойти русское (Russische) или ройсское (Reussische) имя». В рассуждениях Цайлера обращает на себя внимание то обстоятельство, что речь идет не о прямом этническом родстве, а тем более тождестве роксолан и восточных славян («русских»), но о переносе древнего этнонима на последующих насельников той же самой территории. Правда, добавлял немецкий географ, когда именно «ройсы» заселили Сарматию и получили свое нынешнее наименование, у Кромера не сказано [Zeiller 1647. S. 29].

Этнонимические сюжеты из сочинений Бельского, Стрыйковского, Гваньини, опубликованных во второй половине XVI в., в следующем столетии, а иногда и позже, сохранялись в сочинениях восточнославянских, особенно украинских, книжников. Так, в Густынской летописи говорилось: «Споминает же и Страбо, и Птоломей в своих географиях, описуя вселенную, о сых енетах или славянох, иже в Сармации и при Чорном мори оу езера Меотийскаго нарыцая их роксоляны, аки бы Русь и Аляны» [8, л. 11, 27]. Почти теми же словами сообщалось об этом в украинском Хронографе по списку Боболинского: «Роксоляны, то есть Русь и Аляны». Трактовалось это буквально как «двое поколеня одного языка и племени», «от першого нерозный», именно из-за «подобенства и едности обычаев» установивший дружбу и товарищество «з Болгарами Таврицкими» [10, л. 1045— 1045 об.].

Одновременно бытовала и версия о «рассеянии», о которой Герберштайн узнал в Москве — следовательно, русская по происхождению. Бельский считал ее в «Польской хронике» наиболее вероятной [Bielski 1597. S. 53].

Со ссылкой на «иных летописцев», автор киевского «Синопсиса» писал, что «все прародителе наши словенороссийскии» в древности объединялись «под тем сармацким именем», поскольку «и Сарматов такожде яко и Россов от места на место преносящимися и роспроненными и россиянными гречестии древний летописцы с российскими и с прочими согласно нарицают» [Синопсис 1674. С. 9]. В духе традиций, восходивших к «Повести временных лег», но учитывавших опыт польских толкователей XVI в., автор «Синопсиса» подкреплял это утверждение ссылкой на библейских предков славян: «Ибо яко Афет толкуется “расширение” или “разширителем”, тако подобие сказуется и Мосох растягающий и далече вытягающий, и тако от Мосоха, праотца славенороссийскаго, по наследию его, не токмо Москва, народ великий, но и вся Русь или Россия вышереченная произыйде, аще в неких странах мало что в словесах их пременися, обаче единым славенским языком глаголют» [Синопсис 1674. С. 17] (2).



2. В списках «Синопсиса» встречаются незначительные разночтения с изменением порядкового номера главы, как, например, это имеет место в Павловском списке (см.: Мыльников 1984. С. 19-20).



О том же говорил в своем упоминавшемся выше торжественном «Слове» митрополит Стефан Яворский, получивший образование в Киево-Могилянской академии: связь здесь очевидна. Упрекая иудеев, «убо от гордости» стремящихся присвоить себе библейского Авраама, он утверждал: «Мы же поистине речем: отца имамы благословеннаго Афета и святаго равноапостольнаго князя Владимира. Сей есть российский Авраам». Как один из выводов отсюда следовало уже известное по предыдущей историографии, в том числе по «Синопсису», положение: «Афет впервые начальник рода нашего от еврейского языка толкуется “расширение” или “расширителем”. Мосох такожде, сын Афетов, от еврейскаго наречения толкуется “растяжающий” и “далече распространяющий”» [Яворский. С. 136, 138]. Склонялись к такому толкованию и некоторые немецкие авторы. Один из них, Готфрид Иоганн Людвиг, в «Новой космической архонтологии» (1646) писал: «Ройсы получили свое имя от слова “Россея”, что означает рассеянный народ, поскольку древние руссы (Russi) были разбросаны вширь и вдаль по Европе и Азии» (Ludwig. S. 325]. Насколько расхожим являлось тогда это объяснение, свидетельствует учебная рукопись из собрания литовской академической библиотеки, посвященная религии и обычаям Московского государства. Так, в разделе «Историческое путешествие» говорилось, в частности, что московиты ведут название своей страны «Рассея» (Rasseia) от слова «рассеяние», «разлив» и т. п. Как указано в рукописи, текст был переведен на польский язык с французского, но без ссылки на источник (22, № 200, л. 40 об.).

Однако ни один из подобных домыслов с перспективной точки зрения не приобрел того значения, которое получила, поначалу не столь распространенная, так называемая варяжская версия, восходившая к «Повести временных лет». В XVIII в. и позднее, вплоть до недавнего времени, она оказалась предметом острейших дискуссий между «норманистами» и «антинорманистами» [Алпатов. С. 9—81; Фроянов 1991. С. 3-15; Новосельцев 1993. С. 23—31; Петрухин 1993. С. 68— 82; Петрухин 1995; Скрынников. С. 24—38; Ekblom. S. 47—58 и др.]. Зарубежную читательскую аудиторию с варяжской версией познакомил все тот же Герберштайн, хотя рассказ о призвании трех варяжских братьев Рюрика, Синеуса и Трувора в польской историографии был известен ранее — через Длугоша [Dlugoss 1615. Р. 47—48].

Поскольку история варяжского вопроса не входит в нашу задачу (см.: [Кирпичников 1997. С. 7—18; Хлевов]) (3), кратко остановимся лишь на тех его аспектах, которые связаны с распространенными в XVI— начале XVIII в. представлениями о происхождении терминов «Русь» и «русские». Восточнославянские книжники и следовавшие за ними, начиная с Длугоша, зарубежные авторы той эпохи отталкивались от соответствующих известий «Повести временных лет» [Хабургаев. С. 215— 220]. Здесь под 862 г. читается: «И идоша за море к варягам, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гьте, тако и си». Рассказав о водворении Рюрика, Синеуса и Трувора в Новгороде, на Белоозере и в Изборске, летописец возвращался к прежней теме: «И от тех варяг прозвася Руская земля, ноугородьци, ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска, преже бо беша словени» [Повесть временных лет. С. 13]. В отличие от первого фрагмента, это пояснение выглядело двусмысленно, позволяя (что впоследствии и произошло) толковать его либо в широком (как смену этнонима новгородских словен), либо в узком («русь» — это только «люди от рода варяжского») смыслах. Быть может, и в русских исторических сочинениях XVI в. по этой причине при изложении предшествующей летописной версии встречаются разночтения.



3 Историография варяжского вопроса от «Повести временных лет» до начала XVII1 в. явилась предметом рассмотрения преподавательницы Потсдамского университета Биргит Шольц в диссертационной работе: Scholi В. Die Varagerfrage in Rusland — historischen Schriflen von der Nestorchronik bis zum Beginn moderner wis-senschaftlicher Forschung: Zur Vorgeschichte des Normanner-Streits. С рукописью этого пока еще неопубликованного труда Биргит Шольц познакомила меня в мае 1998 г.



В статье «О князех Рускых» Хронографа редакции 1512 г. [ПСРЛ. Т. 22. Ч. 1. С. 349], а затем и в статье «Сказание о начале руских князей» Хронографа редакции 1617 г. [6, л. 351 об.—352] приведенные выше пояснения отсутствовали. Но они вошли в состав Никоновского свода: «И от тех Варягов находников прозвашася Русь, и оттоле словеть Русская земля, иже суть Наугородстии людие и до нынешняго дне, прежде бо нарицахуся Словене, а ныне Русь от тех Варяг прозвашася: аще бо Варязи зовуся Русью» [ПСРЛ. Т. 9—10. С. 9]. Или в «Книге степенной царскаго родословия», составленной в Москве в 1560-е гг: «От Варяг бо Русию прозвахомся» [ПСРЛ. Т. 21. Ч. 1. С. 6]. Сходные формулировки воспроизводились неоднократно. В так называемой Львовской летописи, например, читается: «От тех Варяг находник позвашеся Русь, от тех словет Руская земля. И суть Ноугородци людие и до днешнаго дни от рода Варяжска, преже бо беша Словене» [ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 43]. Близкие этим формулировки присутствовали не только в русских, но и в украинских и белорусских текстах. Так, в Хронографе западнорусской редакции говорилось: «И от тех Варяг прозвашася Русь, Варяги бо звахуся Русью» [ПСРЛ. Т. 22. Ч. 2. С. 150].

К варяжской версии склонялся и Кромер. Анализируя в первом издании своего трактата «О происхождении и деяниях поляков» взгляды на происхождение имени «руссов» по Герберштайну, он осторожно отдавал предпочтение летописному сказанию о призвании новгородцами Рюрика, Синеуса и Трувора вместе с дружиной-русью, отчего и возник этот славянский этноним [Cromer 1555. Р. 19]. Впрочем, в двух последующих изданиях трактата этот фрагмент подвергся редакционным изменениям, согласие с версией Герберштайна ослаблено, а рассказ о варяжских братьях перенесен в главку о Пясте, включенную во вторую книгу «Деяний» [Cromer 1568. Р. 9].

Дело, однако, не ограничивалось привязкой «руси» к варягам-вопрос заключался в неясности этнической квалификации и локализации последних. «Повесть временных лет» и зависевшие от нее более поздние памятники однозначного ответа на вопрос не давали, ограничиваясь, как известно, сообщением (под 859 г.) о взимании со словен и соседних народов дани варягами «из заморья», а также упомянутым рассказом о призвании новгородцами «собе князя», для чего их представители «идоша за море к варягам, к руси» [Повесть временных лет. С. 12—13; Мельникова, Петрухин. С. 24—38].

В летописных известиях, следовательно, постоянным являлось лишь утверждение, что варяги жили где-то за морем, без указания, где именно. Герберштайн, будучи в Москве, безуспешно, по его словам, пытался получить ответ на этот вопрос. Сам он, исходя из того, что в древности Балтийское море именовалось также Варяжским, допускал, что Рюрик с братьями и дружиной могли выйти из Швеции, Дании или Пруссии. Им была выдвинута гипотеза, что варяжские братья вышли из граничившей с Любеком Вагрии, поскольку-де она была населена вандалами, которые употребляли, по его представлениям, «русский язык и имели русские обычаи и религию». Применение Герберштайном этнонима «вандалы» не удивительно, если вспомнить отмеченную выше полемику XVI в. вокруг этнического соответствия наименований «вандалы»/«венды», а также установившуюся практику передачи последнего этнонима по-латыни как «вандалы». То, что в действительности Герберштайн имел в виду вагров-славян, вытекает из его пояснения об употреблении ими «русского» (то есть славянского) языка. «На основании всего этого, — писал австрийский наблюдатель, — мне представляется, что русские вызвали своих князей скорее всего из вагрийцев, или варягов, чем вручили власть иностранцам, разнящимся с ними верою, обычаем и языком». Герберштайну представлялось, что именно сюда, «за море», были по совету Гостомысла направлены новгородские послы и именно отсюда вышли Рюрик, Синеус и Трувор.

Гипотеза Герберштайна получила долгую жизнь. О ней, например, подробно, с добавлением последующей литературы, сообщал в 1730-х гг. немецкий ученый и государственный деятель Эрнст Иоахим Вестфален (1700—1759) [Westphalen. S. 14—16]. В XVI в. она полностью, во многом текстуально, была воспринята Стрыйковским, который считал вероятным, что на Руси «по причине общих границ правили либо шведские, либо датские, либо прусские князья». Ссылаясь на «некоторых историков», Стрыйковский писал, что «издавна славный город Вагрия, основанный недалеко от Любека вандалитами», употреблявшими «тот же славянский язык», являлся местом, откуда «руссаки выбрали себе князей из этих вагров или варягов и вандалитов, из народа своего славянского» [Stryjkowski. Kronika. S. 115]. Сам он считал летописного Рюрика выходцем то ли из Швеции, то ли из Дании, то ли из Пруссии.

«Немецкая» привязка Рюрика и его братьев с конца XV в. получила распространение в западнорусском (белорусско-литовском и украинском) летописании: «И избрашася из Немец три браты с роды своими, и пояша с собою дружину свою» (Никифоровская летопись); «Первый князь, Рюрик, пришед из Немець» (Слуцкая летопись); «Изобрашася из Немец три браты и с роды своими» (Супрасльская ле­топись); «Избраша от Немець 3 брата с роды своими» (Волынская краткая летопись) [ПСРЛ. Т. 35. С. 19, 37, 39, 79, 118]. Та же географическая привязка вошла и в русские памятники XVI в. В Никоновской летописи повтор почти дословный: «Поидоша из Немец три брата со всем родом своим» [ПСРЛ. Т. 9. С. 9].

Разумеется, выражение «из Немец» поддается различным толкованиям, необязательно означая этнических немцев. В приведенном контексте особый интерес представляет трактовка украинской Густынской летописи. В небольшом разделе, посвященном варягам, ее составитель характеризовал их как «народ храбрый и славный», сообщая, что «Стриковский нарицает их шведами». Украинский хронист все же сомневался в скандинавской локализации этих варягов, допуская, в частности, что они, «иже по сем различная насилия Руской земли творяху», были скорее выходцами не из Скандинавии, а из другой Варягии, которая «межи французкою землею и Италиею есть». Однако и такое допущение он рассматривал как гипотетическое, добавляя: «Но мню яко наша Русь не от сих варяг князя себе (перваго Рурики приведоша)» [8, л. 15]. Он склонялся к тому, чтобы связать Рюрика с Пруссией: «От сих прусов неции варягами нарицаху» [Там же, л. 16]. Что же касается происхождения этнонима, то в Густынской летописи подчеркивалось — от Рюрика начинается «великое княжение Руское и народ наш Русю наречеся» [Там же, л. 26].
 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:55 | Сообщение # 10
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Более подробное освещение вопрос получил в разделе «Чего ради наш народ Русю наречеся». Сразу же оговорив неясность сюжета («Ест зде недоумение многим»), составитель летописи приводил различные обозначения славян в древности и в более поздние времена, а затем перечислял следующие версии происхождения слова «Русь»: от библейского «Росса, князя полунощнаго», «от реки, глаголемыя Русь», «от русых волосов», «от града Русы недалеко Великаго Новгорода», «от Русса, сына Лехова», «от разсеяния». Поскольку ни одна из этих версий, выдвигавшихся в литературе до него, украинского хрониста не удовлетворяла, он добавлял: «но мню паче всех сих достоварнейше се есть, еже преподобный отец наш Нестор, летописец Руский глаголет, яко от вожа, сие есть Князя своего Рурика сие имя прия Русь, понеже во оная времена от вожов своих славных и храбрых народы и языци обыкошася именовати» [8, л. 27 об.]. И пояснял: «Якоже Ляхи от Леха, Чехи от Чеха и проч. Сице и наша Русь от Рурика князя своего, иже из руския земле к ным пришед». В этом пояснении обращают на себя внимание два аспекта. Во-первых, включение предположений о происхождении имени Русь в контекст известной мифологемы о Чехе, Лехе и Русе, которой летописец доверял. И во-вторых, неустойчивость его мнения о месте исхода Рюрика — но в любом случае не из Скандинавии, но из «руския земле» (не важно, была ли то Вагрия, Пруссия или еще что-то иное — главное: русское). Тем самым украинский летописец осуществлял «доместикацию» легенды, в которую верил.

Обозначившиеся споры о том, где расположено летописное «заморье», с аргументацией Герберштайна в пользу южного берега Балтики (новгородцы предпочли пригласить правителя из родственной среды, а не «вручили власть иностранцам»), открывали путь для политизации легенды. Существенный шаг в этом направлении был сделан в начале XVII в. шведом Петром Петреем де Ерлезунда (1570— 1622) — это вполне отвечало его деятельности как дипломата, осуществлявшего по поручению Карла IX контакты с московскими властями. «В русских сказаниях и летописях, — писал он, — упоминается народ, называемый у них Варягами, с коими вели они большую войну, и были вынуждены платить им дань ежегодно по белке со всякого дома. Но я нигде не мог отыскать, что за народ были Варяги, и потому должен думать и войти в подробные разыскания, что они пришли из Шведского королевства или из вошедших в состав его земель, Финляндии и Ливонии» [Петрей. С. 90].

Открыто не полемизируя с Герберштайном, хотя его сочинение он не только знал, но в ряде случаев и использовал, Петрей в самой общей форме отметил попытки связать варягов с Саксонией или гольштейнской Вагрией, добавляя: «Но это невозможно и не имеет никакого основания, потому что они не могли так далеко плавать на своих кораблях по морю, да и не были так многочисленны, чтобы воевать с Русскими». Заключая свои рассуждения, Петрей писал: «Оттого кажется ближе к правде, что Варяги вышли из Швеции или имели главного вождя, который, может быть, родился в области Вартофта, в Вестер-Готландии, или в области Веренде, в Смаланде, вероятно назывался Вернер, и оттого Варяг, а его дружина — Варяги» [Петрей. С. 90-91].

Этот взгляд нашел в XVII в. поддержку в шведской исторической мысли. Предложенная Петреем локализация была полностью повторена в диссертации Рудольфа Штрауха «Московитская история», рассматривавшейся в Дерптском университете (1639) [Strauch. Р. ВЗ vers.]. С некоторыми изменениями шведская привязка варягов обосновывалась в другой диссертации, защищенной в 1675 г. в Лундском университете Эриком Рунштейном. Касаясь происхождения и этнической истории «свеоготов», автор полагал, что при миграции из Скандинавии в Скифию вместе с ними «из Росландии или Рослагена, части Упландии, вышли и роксоланы», то есть в его понимании рутены или русские [Runsteen. P. A3 vers.]. Противником подобной трактовки был в далеком Тобольске Крижанич, считавший шведскую локализацию Рюрика злостным вымыслом Петрея [Francic. S. 65].

В первой половине XVIII в. предпринимались попытки обобщения различных и весьма противоречивых версий, ключевым в которых воспринимался вопрос о локализации варяжской прародины. Шведский офицер Филипп Иоганн Страленберг (1676—1747), плененный во время Полтавской битвы и проведший в России 13 лет, в своих записках «Северная и восточная часть Европы и Азии» (Стокгольм, 1730) обращал внимание на неясность географической и этнической принадлежности Рюрика «за недостатком древних российских письменных известей» [Страленберг. Т. 1. С. 54]. Сам он не столько отстаивал определенную точку зрения, сколько сообщал об уже известных ему существующих. По его словам, в русских летописях утверждалось, что «Рюрик из Пруссии призван был», а часть пришедших с ним варягов «россианами называлась». Одновременно Страленберг ссылался и на мнение, согласно которому варяги и Рюрик прибыли на Русь из Швеции [Страленберг. Т. 1. С. 74—75]. Татищев, которому принадлежал русский перевод книги лично ему знакомого Страленберга, прокомментировал соответствующий пассаж шведского историка следующим образом: «Большая часть мнят, что они (т. е. имена Рюрика и некоторых других “вандальских князей. — А. М.) взяты ис Прус и якобы в Прусах были словяне. Но что оные ис Прус, оное вероятно, ибо все согласуют, что они произошли от римскаго рода и суще от рода цесаря Августа, то есть Октавиера, или его дочерня отродиа оное быть может, ибо о том многие гисторики польские и пруские согласуют, что римляне, пришед, прусами и лотвою обладали, от которых все пруские и литовские князья поколение свое ведут...» [Страленберг. Т. 1. С. 248]. Хотя внешне Татищев сближался с вагрийской гипотезой Герберштайна и официозным тезисом русской историографии XVI в., сформулированным в «Послании» Спиридона-Саввы и двух редакциях «Сказания о князьях владимирских» [Мыльников 1996. Картина. С. 213—216], при одновременной ссылке на легенду о римском происхождении литовцев, он все же счел нужным сразу же подчеркнуть, что русские правители «прежде Рюрика были рода славенскаго». Заметим, что в других сочинениях Татищев решительно отвергал домыслы о славянстве Рюрика и о прибытии его из Вагрии — Гольштейна: «Сию те, которые подлинно не знали, где варягов сыскать, за отечество Рюриково почли» [Татищев 1979. С. 202]. Поясняя свою мысль, он указывал: «Но по ясному тех древних гисторей показанию Варяги Швеция, Норвегия и Финляндия имянованы, яко Нестор, первый руский писатель, ясно показует тако: варяги суть свие, урмане, ингляне и гути» [Татищев 1979. С. 204]. Татищев, насколько можно судить по его примечаниям к запискам Страленберга, исходил, хотя и непоследовательно, из того, что имя «руссы или Русския» произошло не от города или реки Русы (в этом он был согласен со шведским автором) и не от имени князя (здесь он повторял свою оценку легенды о Чехе и его братьях как вымысла), а от названия страны («Но руские словяна первое и, мню, морем из Вандалии в сии края перешед, руссами обладали и сами руссами имяновались от земли обладанной, а не от князя») [Страленберг. Т. 2. С. 260].

Так исподволь на протяжении XVI—XVII вв. в русской, украинской, шведской, немецкой исторической мысли вызревали основы двух противоположных концепций, которые в следующем столетии получат острое политическое звучание и выльются в ожесточенные споры между так называемыми «норманистами» и «антинорманистами», у истоков которых стоял член Санкт-Петербургской Академии наук, первый профессор по кафедре греческих и римских древностей, немецкий филолог и историк-востоковед Готлиб (Теофил Зигфрид) Байер (1694—1738) [Карпеев. С. 19-25; Хлевов. С. 6—7]. Ведущим представителем антинорманизма в русской науке был М. В. Ломоносов (1711—1765), зачастую научную аргументацию заменявший эмоциональными доводами гипертрофированного патриотизма [Мыльников 1991. С. 32—35; Нильсен].



Литература



6 - Библиотека Российской Академии наук (БАН). Отдел рукописей.

8 - Библиотека Академии наук (БАН). 24. 4. 35.

10 - Российская национальная библиотека (РНБ). Отдел рукописей.

22 - Библиотека Академии наук Литвы (БАНЛ) (Mokslu Akademijos Biblioteka). Отдел рукописей. F. 17.



Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа, XII—XVII вв. М., 1973.

Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских: С половины VII века до конца X века по Р. X. СПб., 1870.

Герберштейн С. Записки о Московитских делах / Пер. А. И. Малеина. СПб., 1908.

Герберштейн С Записки о Московии / Пер. с нем. А. И. Малеина, А. В. Назаренко; Вступ. ст. А. Л. Хорошкович; Под ред. В. Л. Янина. М., 1988.

Карпеев Э. П. Г. 3. Байер и истоки норманской теории // Первые Скандинавские чтения: Этнографические и культурно-исторические аспекты / Отв. ред. А. С. Мыльников. СПб., 1997.

Кирпичников А. Н. «Сказание о призвании варягов»: Анализ и возможности источника // Первые Скандинавские чтения... СПб., 1997.

Мельникова Е. А., Петрухин В. В. Название «Русь» в этнокультурной истории Древнерусского государства (IX—X вв.) // Вопросы истории. 1989. № 8.

Мыльников А. С. Об истоках становления славяноведения в России: К вопросу об изучении «предыстории» славистики // Историографические исследования по славяноведению и балканистике. М., 1984. С. 5—42.

Мыльников А. С. Славянская тема в трудах Татищева и Ломоносова: Опыт сравнительной характеристики // Ломоносов: Сб. статей и материалов. СПб., 1991. Т. 9.

Мыльников А. С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI—начала XVIII века. СПб., 1996.

Нильсен И. П. Рюрик и его Дом: Опыт идейно-историографического подхода к норманскому вопросу в русской и советской историографии. Архангельск, 1992.

Новосельцев А. П. «Мир истории» или миф истории? // Вопросы истории. 1993. № 1.

Петрей де Ерлезунда П. История о Великом княжестве Московском/ пер. С нем. А. Н. Шемякина. М., 1867.

Петрей П. Реляция... о России начала XVII в. / Сост. Ю. А. Лимонов; Отв. ред. В. И. Буганов. М., 1976.

Петрухин В. Я. Варяги и хазары в истории Руси // Этнографическое обозрение. 1993. № 3.

Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX—XI веков. Смоленск; М., 1995.

Полное собрание русских летописей: В 35 т. СПб., Пг.; М., 1911 — 1980.

Попов А. Н. Изборник славенских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакций. М., 1869.

Синопсис или краткое собрание от разных летописцев о начале славенороссийскаго народа и первоначальных князей богоспасаемого града Киева. Киев, 1674; 1678; 1681.

Скрынников Р. Г. Войны Древней Руси // Вопросы истории. 1995. № 11 — 12.

Страленберг Ф. И. Записки... об истории и географии Российской империи Петра Великого: Северная и восточная часть Европы и Азии / Сост. Е. А. Савельева. М.; Л., 1985-1986. Т. 1-2.

Татищев В. Н., Избранные произведения. Л., 1979.

Тихомиров М. Н. О происхождении названия «Россия» // Вопросы истории. 1953. № 11.

Толочко П. Русь—Мала Русь—Руський народ у другій половині XIII—XVII ст. // Київська старовина. 1993. № 3.

Фроянов И. Я. Исторические реалии в летописном сказании о призвании варягов // Вопросы истории. 1991. № 6.

Хабургаев Г. А. Этнонимия «Повести временных лет» в связи с задачами реконструкции восточнославянского глоттогенеза. М., 1979.

Хлевов А. А. Норманская проблема в отечественной исторической науке СПб., 1997.

Яворский С. Слова митрополита Стефана Яворского//Труды Киевской Духовной академии. Киев, 1874. Т. 4.

Baronius C. Historica relatio de Ruthenorum originae. Coloniae, 1598.

Baronius C. Annales ecclesiastici. Venetiis, 1602. T. 7.

Bielski M. Kronika Polska. Krakow, 1597.

Boemus L. Repertorium librorum triam de omnium gentium ritibus. Vindelicorum, 1520.

Cromer M. De origine et rebus gestis Polonorum libri XXX. Basiliae, 1555.

Cromer M. De origine et rebus gestis Polonorum libri XXX. Basiliae, 1568

Decius J. L. De vetistatibus Polonorum über 1. Cracoviae, 1521.

Dtugoss J. Historia Polonica. Dobromili, 1615.

Ekblom R. Roslagen-Rußland // Zeitschrift für slavische Philologie. 1957. Bd. 36. N 1.

Estienne Ch. Dictionarium historicum, geographicum, poeticum. Paris, 1553; Genevae, 1638, 1671.

Francic M. Juraj Krizanic-ideolog absolutyzmu. Krakow, 1974.

Gebauer G. Ch. Grund-Riß zu einer Umständlichen Historie der vornehmsten europäischen Reiche und Staaten. Leipzig, 1733.

Gwagnin A. Kronika Sarmacyey Europskiey. Krakow, 1611.

Krantz A. Wandalia. Coloniae, 1519.

Ludwig G. J. Newe Archontologia cosmica. Frankfurt, 1646; 1695.

Melanchtonus P. Neuwe vollkommene Chronica. Anfenglichs unterm Namen Johan Carionis auffs kurßest verfast. Frankfurt, 1566.

Runsteen E. Dissertatio chronologico-geographica, exhibens originem populi Sveo-Gothici et quae ad eam spectant. Ludini Scanorum, 1675.

Strauch R. Moscoviae historia. Dorpati, 1639.

Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, zmodska i wszystkiej Rusi. Krolewec, 1582

Stryjkowski M. O poczatkach, wywodach, dzielnosciach, sprawach rycerskich i domowych slawnego naroda litewskiego, zemojdzkiego i ruskiego. Oprac. J. Radziszewska. Warszawa, 1978.

Westphalen E. J. Monumenta inedita rerum Germanicarum. Lipsiae, 1739. T. 1.

Zedler J. H. (Hg.). Großes vollständiges Universal-Lexicon aller Wissenschaften und Künste. Leipzig; Halle, 1732-1750. 68 Bdd.

Zeiller M. Newe Beschreibung des Königreich Polen und Großherzogthumbs Lithavuen. Ulm, 1647; Aufl. 2. 1663.



Цитируется по А.С.Мыльников. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI- XVIII веков, СПб, 1999. Текст отсканирован автором сайта.

www.ykrhistory.narod.ru
Александр Мыльников

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:56 | Сообщение # 11
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
БГ-Знание.Ру
О прародине славян, распаде общеславянского языка и образовании языка восточных славян

Отношения между современными славянскими языками иные, чем между разными группами индоевропейских языков. Сравнительно-историческое исследование славянских языков позволяет реконструировать древний общеславянский язык как реальную лингвистическую единицу, существовавшую в течение многих веков и прекратившую свое существование примерно в VI—VII вв. н.э. Иное дело реконструкция индоевропейского языкового состояния. В результате этой реконструкции восстанавливается индоевропейская языковая система как абстракция: исторически реальный «индоевропейский праязык» остается недоступным, и в его существование можно верить, а можно и сомневаться, был когда-нибудь такой или его вовсе не было. Реальными оказываются реконструируемые диалектные индоевропейские зоны, между которыми имелись соответствия. За этими зонами, по-видимому, скрываются отдельные языки или группы языков, находившихся в родственных отношениях. Древнейшие письменные памятники свидетельствуют о наличии уже совершенно самостоятельных индоевропейских языков. Как возникло индоевропейское языковое родство, какие конкретно-исторические события соответствовали его появлению и раннему его развитию, остается неизвестным. На этот счет высказываются только более или менее вероятные догадки. Является искомой, а не достоверной величиной территория («прародина»), на которой формировалась древнейшая индоевропейская речь, и время возникновения индоевропейского языкового сообщества. Разные косвенные соображения (прямых свидетельств нет) позволяют предполагать, что древнейшая индоевропейская речь складывалась в степных и лесостепных областях между Волгой и Дунаем. Гипотезы балканской и центрально-европейской «прародин» индоевропейцев представляются менее вероятными. Опыты периодизации истории древнейшего индоевропейского состояния также представляют собой более или менее удачные или неудачные рабочие гипотезы, несмотря на множество остроумных и интересных наблюдений и соображений.
Северобалканскую (нижнедунайскую) локализацию того ареала, где сложился пучок изоглосс, охвативший ряд «доиндоевропейских» диалектов и сделавший их «индоевропейскими» по ряду сложившихся сходных черт и общему направлению дальнейшего развития, принимает (при решительном отрицании традиционного понимания «прародины» и «праязыка») и Б.В.Горнунг в ряде своих статей начиная с середины 50-х годов ... [По его мнению] сложение индоевропейского единства на указанном ареале было результатом скрещения маргинальных диалектов135 двух более ранних общностей — «североевразийской» и «восточ-носредиземно-переднеазиатской» (причем «уральская» и «семито-хамитская» языковые семьи и группы «кавказских» языков рассматриваются Б.В.Горнунгом так же как результат скрещения частей этих двух общностей с частями других доисторических языковых групп). Точка зрения Б.В.Горнунга была принята с некоторыми оговорками В.Пизани. Как видно из этого, проблема происхождения индоевропейцев и локализации их «прародины» еще далека от своего решения.
Иначе обстоит дело с древним общеславянским (праславянским) языком. Закономерные фонетические, фонологические, грамматические и лексические соответствия между известными нам славянскими языками могут быть объяснены только при предположении происхождения славянских языков от одного общего для них языка-предка. Этот язык, который мы называем общеславянским, уже восстановлен во всех существенных чертах (менее всего поддается реконструкции общеславянский синтаксис и лексическая семантика) и оказывается довольно близким к языку дошедших до нас славянских письменных памятников X — XI вв. Начинают проясняться этапы развития общеславянского языка. Разумеется, в объяснениях происхождения общеславянской языковой системы, постоянно возникавших инноваций и их хронологической последовательности многое еще остается спорным и нерешенным, но общий облик общеславянского языка известен. Древние исторические сведения о славянах (прежде всего греческих и римских авторов) представляют их как группу родственных племен. Сознание своего родства и общности своего происхождения до сих пор сохраняется у всех славянских народов и не только в книжных источниках или под воздействием литературы. Конечно, общеславянский язык никогда не был монолитной системой, исключающей диалектное деление. Древние славянские племена были многочисленны, постоянно соседили и сталкивались с иноязычными племенами, меняли места своего жительства, испытывали сложные общественные переустройства и т.д., т.е. переживали длительную историю. Все это не могло не отражаться на их языке. Общеславянский язык с самого начала своего существования состоял из близкородственных диалектов или диалектных зон, состав которых и отношения между которыми должны были постоянно изменяться. Не исключено, что в процессе выделения общеславянского языка из балто-славянской лингвистической зоны (или иных зон) в общеславянском единстве оказались генетически разные диалекты. Не каждая диалектная особенность обязательно моложе языковой основы, к которой она относиться. К сожалению, древнее диалектное членение общеславянского языка остается пока областью неизведанного. Диалектные зоны, доступные современным методам исследования, относятся к позднему общеславянскому периоду...
Историческое языкознание дает косвенные свидетельства о пространственно-временных условиях жизни языка, когда об этом нет никаких письменных данных (или такие данные очень скудны и неопределенны). Начало развития общеславянского языка и истории его носителей не поддается определению. Чисто гипотетические предположения на этот счет основываются главным образом на тех или иных взглядах исследователей на характер и диалектное членение индоевропейского языкового состояния, прародину индоевропейской речи, время распада индоевропейского «праязыка» (если историческая реальность такового признается), тип балто-славянского языкового родства и т.п.
Показательны в этом отношении предположения Б.В.Горнунга. Б.В.Горнунг ... решительно отрицает возможность отнесения «протославянских» диалектов к «северо-западной» зоне индоевропейских диалектов вместе с «протобалтийскими» и «протогерманскими», которые, по мнению Б.В.Горнунга, искони входили в эту «зону». «Протославянские» же диалекты исконно связаны с индоевропейской «юго-восточной зоною» (т.е. языковыми предками греков, армян, индоиранцев, тохар и так называемых «анатолийцев)
Б.В.Горнунг категорически отрицает не только гипотезу об исконном «балто-славянском» единстве, но даже исконность «балтийской» группы, так как считает, что языковые предки пруссов, ятвягов и голяди входили в состав «праславянского» единства на наиболее раннем его этапе. Как полагает Б.В.Горнунг, коренные перегруппировки индоевропейских племен и их союзов, имевшие место на рубеже III и II тыс. до н.э. (стремительные передвижения так называемых «племен боевых топоров и шнуровой керамики») привели к отпадению «про-тославян» от «юго-восточной зоны» и к образованию относитель-го «германо-балто-славянского» языкового единства, после чего языковые предки прусов, ятвягов и голяди сблизились с языковыми предками литовцев и латышей и образовали вторичную «балтийскую» общность. С этой общностью «праславяне второго этапа» (в пределах которого сложились все основные черты, отличающие славянские языки как от германских, так и от «балтийских») имели первоначально не более тесную связь, чем с языковыми предками тохар и индоиранцев, и лишь долгое взаимодействие (продолжавшееся с V—VI вв. н.э. до эпохи Великого княжества Литовского) привело к появлению ряда сходных черт, ошибочно принимаемых за исконные.

Однако и в эпоху «второго праславянского этапа» возникали некоторые новые изоглоссы, охватывающие ряд смежных языковых групп. Такова «изоглосса сатем» (переход средненебных в сибелянты), охватившая все «исконно юго-восточные» диалекты, кроме «протогреческого» и «прототохарского», но включавшую в себя и всю вторичную «балтийскую» общность, уже оторвавшуюся от своих западных соседей (германцев и кельтов) . Еще более позднее фонетическое явление, переход «с» в «х», уже не захватило всего ареала изоглоссы «сатем» и ограничилось его центральной частью (языковые предки славян и иранцев), не затронув периферию этого ареала (языковые предки балтов и индийцев).
Литовские языковеды, часть которых солидаризируется с Б.В.Горнунгом в отрицании исконности «балто-славянского» единства, все единодушно возражают против отрицания им первичности «общебалтийского» единства и против включения им языковых предков прусов, ятвягов и голяди в состав «праславян первого этапа». Это нашло отражение в острой дискуссии на специальной конференции в Вильнюсе (декабрь 1963 г.)
Гипотетические построения Б.В.Горнунга исходят из языковых фактов, но затем он устанавливает соотношение языкового развития с фактами, известными по археологическим данным. Эти его соотнесения оспариваются не только лингвистами, но и частью археологов. Резко отличные концепции даны в книге П.Н.Третьякова139 и в работах Ю.В.Кухаренко. П.Н.Третьяков полностью игнорирует построения Б.В.Горнунга, а Ю.В.Кухаренко с ними полемизирует, утверждая, что в период с III — II вв. до н.э. до III — IV вв. н.э. не было изолированности славян от «балтов» и болота Полесья не были в ту эпоху непроходимым препятствием для контактов (историко-географическая концепция Г.Н.Танфильева, принимаемая Б.В.Горнунгом) . По-видимому, можно с уверенностью утверждать, что в разные доисторические эпохи прародина «протославян» и древнейших славян неоднократно изменяла свои границы и очертания, изменялись также и контакты наших древнейших предков с родственными и неродственными соседями. Совпадения некоторых славянских языковых явлений с соответствующими явлениями романских, германских, анатолийских и других языков могут объясняться не только как результат независимого развития, но и как следы прямых контактов в очень отдаленном хронологически неопределимом прошлом. Что касается славянской прародины незадолго до широкого расселения праславянских племен и распада общеславянского языка, то в современной науке существуют две основные противостоящие друг другу гипотезы: висло-одерская и среднеднепровская.
Висло-одерская гипотеза была выдвинута польскими учеными (археологами, лингвистами, этнографами, историками), поддерживается и развивается в настоящее время в Польше и в некоторых других странах. Согласно этой гипотезе, древнейшие славяне сформировались как самостоятельная этноязыковая единица между Вислой и Одером, причем начало их формирования хронологически остается неопределенным (указываются различные приблизительные даты). Примерно в первых веках н.э. (или около этого) из районов современной Польши начинается расселение славянских племен на юг (через Карпаты и Венгерскую низменность к Дунаю и на Балканы), на восток (к Днепру и далее) и отчасти на запад. Широкое расселение славян вызвало распад их древних диалектов, сложившихся еще на прародине, на самостоятельные этноязыковые единства и положило начало исторически известным славянским народам и языкам. Висло-одерская гипотеза называется польскими исследователями еще автохтонной, поскольку ими предполагается, что исконно славянскими землями являются только области современной Польши. Точнее ее следовало бы назвать «польско-автохтонной» гипотезой (с точки зрения всех остальных славян). Среднеднепровская гипотеза была выдвинута еще в прошлом столетии, поддерживалась и развивалась такими крупными славистами, как Л.Нидерле, М.Фасмер, К.Мошинский и другие. Эта гипотеза представляется наиболее вероятной. Древнеславянские племена в последние века до н.э. и в начале н.э. занимали территорию приблизительно между Западным Бугом и средним течением Днепра. На севере их примерной границей была р.Припять, на юге их землями были правобережные лесостепные районы. Иными словами, прародиной славян указанного времени были современные южная Белоруссия и северная (на запад от Днепра) Украина. Какое очертание имела славянская прародина в более древние эпохи, определить трудно.
Вполне возможно, что в будущем исследователям удастся найти новые и более точные доказательства, которые приведут к существенно иным построениям. В настоящее же время приходится мириться с существующими неоднозначными ответами на поставленные вопросы, поскольку более или менее окончательного решения проблемы пока не существует. Поиски прародины славян опираются на следующие доказательства: 1) существенные языковые контакты между праславянскими и их родственными и неродственными соседями; 2) географические показания некоторых слоев праславянской лексики, а также данные топонимики; 3) свидетельства, получаемые посредством других наук. Особо важное значение имеют сведения древних писателей, относящиеся к жизни древних славян и их соседей. Показания древних авторов свидетельствуют о том, что южные степные и отчасти лесостепные районы между Волгой и Днестром во второй половине I тыс. до н.э. и в первые века н.э. занимали многочисленные скифские и сарматские племена, принадлежность которых к ираноязычной этнической группировке в настоящее время представляется несомненной. На западе древние иранцы соприкасались с дакийцами и фракийцами, занимавшими восточную половину Балканского полуострова, Румынию, часть Венгрии, вероятно, также самую юго-западную часть Украины. В то же время земли севернее Припяти от восточного побережья Балтийского моря, верхнее и отчасти среднее Поднепровье до верховьев Оки и Волги занимали балтийские племена, на востоке смыкавшиеся с финно-угорскими племенами.
О контакте между балтийцами и восточными финно-уграми говорят древние лексические заимствования из балтийских языков в финно-угорские, которые обнаруживаются все более и более по мере расширения исследований. Некоторые названия животных и растений древнебалтийского происхождения являются общими в мордовских, марийских и прибалтийско-финских языках. На очертания древней территории балтийских племен указывают языковые связи балтийцев с другими их соседями, а также в известной степени и показания топонимики. В отличие от устаревших взглядов Я.Калима и Э.Сетеле, полагавших, что предки современных прибалтийских финнов колонизировали северо-восточное балтийское побережье только в конце I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э. и лишь в это время вошли в контакт с балтийцами, современные исследователи (П.Аристе, В.Кипарский и др.) считают, что прибалтийско-финские племена были северными соседями балтийцев задолго до н.э., вероятно, еще во II тысячелетии до н.э. Создались возможности поставить вопрос о периодизации древнейших заимствований из балтийских языков в прибалтийско-финское, об их относительной хронологии ... Распространение древней балтийской топонимики к востоку от современных Литвы и Латвии является предметом исследований с конца XIX в. ... В.Н.Топоров и О.Н.Трубачев показывают широкое распространение балтийских гидронимов в верхнем течении Днепра и его притоков, в Подесенье, некоторое проникновение их и южнее Припяти (В.Н.Топоров, О.Н.Трубачев. Лингвистический анализ гидронимов верхнего Поднепровья. М., 1962). Если южная граница массовых балтийских топонимов идет довольно четко по Припяти, а северная примерно совпадает с современной границей балтийцев, то восточная их граница «остается наиболее неопределенной и расплывчатой» . Все же можно говорить о наличии следов древней Балтийской топонимики, по крайней мере в верховьях Оки и Волги.
Таким образом, Прибалтика, северное Поднепровье, центральная Россия, южные области европейской части СССР, по данным современной науки, исключаются как возможные области поселения древних славянских племен (по крайней мере во второй половине I тысячелетия до н.э. — в начале н.э.) . Широкую полосу севернее Припяти и нижней Десны занимали балтийцы. Восточнее и севернее их располагались финно-угорские племена. Южные степные районы были территорией иранских племен. Карпаты занимали дакийцы, Балканы — фракийцы, иллирийцы и фригийцы. Какие племена находились севернее Карпат, в бассейнах Вислы и Одры? Как было сказано выше, польские ученые считают эти области древнейшей исконно славянской землей, славянской прародиной. Однако вопрос этот оказывается очень сложным. Многочисленные попытки установить славянские этимологии крупнейших рек этого района (начиная с названий Вислы и Одры) дают весьма зыбкие результаты, если не сказать больше. Далеко не решенным является вопрос о пребывании в этих местах древних германцев. Гипотеза о Швеции как о родине готов, основанная на известном рассказе Иордана, находит все меньше сторонников. Выделение особого скандинавского диалектного ареала происходит позже. В первые века н.э. общегерманский язык делился на западногерманский ареал, в который входила Скандинавия, и восточногерманский ареал, к которому относились готы и другие восточногерманские племена. Если не весь висло-одерский район, то, по крайней мере западная его часть была занята восточногерманскими племенами и лишь затем колонизирована древними славянами. Сообщения о венедах, появившихся у юго-восточного побережья Балтийского моря, в которых можно видеть славян, относится к первым векам н.э. Археологические, антропологические и иные данные при скудости или полном отсутствии прямых исторических свидетельств дают такие многозначные ответы, что они никак не могут считаться решающими. Решающими могут быть языковые свидетельства. Что говорят сравнительно-исторические исследования о балто-славяно-германо-иранских взаимосвязях во второй половине Iтысячелетия до н.э.— в начале н.э.? Как известно, балто-славянская языковая общность истолковывается по-разному. Одни ученые склонны объяснять ее как наследство балто-славянского праязыка, другие считают ее результатом вторичного схождения и контактирования. Но как бы то ни было, факт сходства общеславянского языка и древних балтийских языков является несомненным. Объяснить его можно только тем, что древнеславянские и древнебалтийские племена если не в отдаленной древности, то в интересующее нас время находились в тесных взаимосвязях, в течение веков соседили друг с другом. Территория древних балтийцев нам более или менее известна. С какой стороны примыкали к балтийцам славяне? На север от балтийцев находились западные (прибалтийские) финно-угры, на восток - восточные финно-угры. Следовательно, славяне могли быть или к западу, или к югу от балтийцев. Если они находились к западу (или юго-западу) от балтийцев, то в их языке должно быть совпадений с германцами больше, чем у балтийцев, и, наоборот, славяно-иранские связи должны быть слабее связей балтийско-иранских. Однако дело обстоит совсем иначе.
Мы не будем здесь касаться длительной полемики о древнейшем диалектном членении индоевропейской языковой общности. И в настоящее время высказываются на этот счет крайне противоречивые точки зрения. Интересующегося читателя отсылаем к содержательному и объективному очерку Н.С.Чемоданова, излагающему проблему древних связей германских языков с другими индоевропейскими языками (в сб. «Сравнительная грамматика германских языков». М.,1962. Ч. 1. Гл. I). Славяно-германские языковые изоглоссы восходят к временам, когда ни собственно славянских, ни собственно германских языковых групп еще не существовало; эти изоглоссы обычно не являются специфичными только для германцев и славян и находят в себе соответствие в других индоевропейских языковых областях. Однозначных свидетельств в пользу непосредственных контактов древних славянских и германских племен в века, предшествующие началу нашей эры, не имеется. Н.С.Чемоданов, исследуя славяно-германские лексические изоглоссы, приходит к выводу, что исконных славяно-германских лексических связей немного, причем почти полностью отсутствуют специальные славяно-германские образования в производственной и социальной терминологии. Неширок круг и германо-балто-славянских лексических изоглосс. В то же время обширный и разнообразный германо-балтийские лексические параллели, связанные с различными сторонами трудовой деятельности, названиями частей тела, болезней, разнообразных явлений природы и т.д. Если прямые связи между древними германцами и балтийцами оказываются несомненными, то, «судя по данным языка, непосредственный контакт германцев со славянами был установлен очень поздно, может быть, не раньше начала нашего летоисчисления».(...)
Итак, общеславянский язык во второй половине I тыс. до н.э. имел безусловные схождения с древнебалтийскими диалектами и несомненные ощутительные связи с северно-иранскими языками. В то же время особенности, которые объединяли его с общегерманским языком, как и с другими европейскими языками, имеют опосредованный характер и восходят к эпохе древнейших диалектных зон индоевропейского языкового состояния. Попытки обнаружить лексические и иные заимствования из общегерманского языка в общеславянский и обратно положительных результатов не дали. Старая гипотеза об особом германо-балто-славянском языковом единстве, которой продолжают придерживаться некоторые современные языковеды, является мало обоснованной и сомнительной. Иначе обстоит дело с балто-гер-манскими связями. Наличие таких связей, длившихся продолжительное время, не подлежит сомнению. Все это может быть объяснено географическим положением древних славянских племен: древние славяне находились между балтийцами и северными иранцами. От германцев их отделяло какое-то другое население, возможно северно-иллирийское. Первые достоверные лексические заимствования в общеславянском языке из германского датируются первыми веками н.э. Славяно-восточно-германские контакты начинаются в Привислинье, куда продвинулись славянские племена. Предполагается также относительно кратковременное готское воздействие в среднем Поднепровье и Поднестровье. Западно-балтийские племена в отличие от славян издревле соприкасались с германцами в низовьях Вислы и других районах южно-балтийского побережья. Славяне несомненно поздно встречаются с угро-финнами. Первые славянские заимствования в прибалтийско-финские языки восходят ко времени не ранее VII— VIII вв., а в восточно-финно-угорские языки— в еще более позднее время. Это обстоятельство указывает на то, что древнеславянские племена жили на запад от Днепра... Полоса территории на северо-востоке от них (в Подесенье) занималась балтийцами, которые отделяли финно-угров от славян. В этом районе вероятен контакт между балтийцами и иранцами ...
(...)Таким образом, взаимосвязи общеславянского языка с соседними языками дают основание предполагать, что славяне во второй половине I тыс. до н.э. занимали земли между средним течением Днепра и Западным Бугом... Очень рано, в первые века н.э., славянские племена появляются в Привислинье и у юго-восточного побережья Балтийского моря.
На среднеднепровско-западнобужскую территорию указывает и древняя география некоторых слоев общеславянской лексики. В общеславянском языке широко представлены названия деревьев и растений, животных, птиц и рыб, характерных для умеренной лесной и лесостепной зоны. В то же время обозначения таких типичных представителей леса западных областей, как бук, тис, явор, центрально-европейская лиственница ... и ряд других деревьев и растений, являются сравнительно поздними заимствованиями локального (не общеславянского) характера. В общеславянской лексике имелось обилие названий озер, болот, лесов и других особенностей ландшафта, обычных для указанной территории. Характерно, что славянские национальные названия болот и озер в основном исконного происхождения ... Вместе с тем обнаруживается полное отсутствие исконной морской терминологии, названий животного мира моря, специфических особенностей гор и степей... Между тем вряд ли можно предполагать, что племена, жившие между Вислом и Одрой, не были знакомы с Балтийским морем и Карпатами ...

В дискуссии о прародине славян широко используются данные топонимики. Конечно, топонимические показания важны, особенно тогда, когда принадлежность топонимов к определенному языку твердо установлена и топонимы поддаются определению с точки зрения относительной хронологии. Следы балтийской топонимики в северном Поднепровье и в верховьях Волги и Оки ясно свидетельствуют о том, что на этих территориях находились когда-то балтийские племена. В какое время появляются здесь балтийцы, были ли они в этих местах единственным этническим образованием или же жили вперемежку с племенами иного происхождения, остается пока не ясным: на тех же землях прослеживаются угро-финские и славянские топонимы, а также названия неопределенные... Очень сложным является топонимический состав земель западнее среднего течения Днепра. В.Н.Топоров и О.Н.Трубачев отметили некоторое количество балтийских топонимов южнее Припяти... Т.Лер-Сплавинский,. один из создателей висло-одерской гипотезы прародины славян и стойкий ее защитник, на основании наблюдений названных авторов поспешил сделать вывод: поскольку балтийские топонимы встречаются по правому берегу Припяти, в северной Волыни и западной Киевщине, вопрос о прародине славян можно считать окончательно решенным — она могла быть только между устьями рек Вислы и Одры и ни в коем случае не в среднем Поднепровье. Однако в среднем Поднепровье имеются также несомненно славянские, иранские и иные, во многих случаях спорного или вовсе невыясненного происхождения, гидронимы. Нельзя не обратить внимания также на то, что севернее Припяти балтийские топонимы имеют более или менее сплошное распространение, тогда как южнее Припяти они располагаются вперемежку с явно небалтийскими названиями.
Очень сложно обстоит дело с топонимикой висло-одерского бассейна: наряду со славянскими топонимами там имеются топонимы неславянские, а названия крупных рек — сплошь неславянского происхождения... Если основываться только на топонимических данных, то получится, что для славян вообще нигде не найдется места, поскольку нет областей с несомненной сплошной славянской гидронимией (как это уже давно отмечалось разными исследователями) ...
Вообще нужно заметить, что чем дальше в глубь времен, тем труднее установить языковую принадлежность топонимов. Если не известно или весьма гадательно значение апеллятивов, лежащих в основе топонимов..., то это и означает, что языковая отнесенность топонимов не установлена. Положение особенно осложняется тогда, когда в топонимике отложились древнейшие названия генетически родственных языков, в интересующем нас случае языков славянских и балтийских. В.Н.Топоров, на наблюдения которого ссылается Т.Лер-Сплавинский, пишет, что близость древних славянской и балтийской фонологических систем, «как и тот факт, что огромная часть балтийского и славянского корнеслова совпадает, значительно затрудняет выяснение всех следов балтийской топонимики на русских территориях и препятствует во многих случаях установлению сколько-нибудь твердых критериев для различения балтийских и славянских названий». Нельзя не согласиться с В.П.Петровым, который считает, что балтийские топонимы южнее Припяти следует рассматривать как языковые реликты эпохи общности балто-славянской гидронимии.
Нужно также иметь в виду, что на славянской прародине, как одном из районов древнейшей индоевропейской территории, надо предполагать и наличие таких топонимов, происхождение которых относится ко времени, когда еще не было ни праславян, ни прибалтийцев, ни других известных нам индоевропейских этноязыковых групп. Таким образом, данные топонимики вовсе не противоречат нашей гипотезе о прародине славян.
Нужно еще сказать о вкладе археологии и антропологии... Археологи, занимающиеся вопросами этнического определения археологических культур, считают, что данные языкознания не позволяют более или менее точно локализовать этнические единицы и не дают возможности устанавливать их хронологию, тогда как археологические материалы имеют определенные пространственные и временные координаты. Конечно, верно, что языкознание в установлении места и времени носителей реконструируемого языка наталкивается на огромные трудности ... [Но] если определено, где и когда говорили на общеславянском языке, значит установлено, где и когда жили славяне. Если выяснено, как образовался общеславянский язык, значит в основном решена проблема этногенеза славян. Язык - постоянный однозначный признак этнической общности древности, поэтому в его исследовании — ключ к решению этногенетических вопросов.
Разумеется, древние племена и народности не только говорили, но и производили средства к существованию, имели экономическую и общественную организации, сносились со своими соседями и воевали с ними, веровали, создавали фольклор и т.д. ... Восстановить историю этнической общности — значит всесторонне описать всю ее жизнь от начала зарождения до распада или поглощения другой общностью или слияния с нею... Приоритет в реконструкции древнего пошлого, воссоздаваемого путем анализа остатков материальной культуры, безусловно принадлежит археологии, которая переживает «век великих открытий». Однако материальная культура часто имела сходство у самых разнородных племен и народностей, обусловленное одинаковым уровнем производительных сил и одинаковыми условиями естественной среды, а также и различия, которые были подвижны, изменчивы, поэтому их география далеко не всегда совпадала с географией этнических общностей... Правда, археологи говорят, что имеются и собственно этнические элементы в остатках материальной культуры... Вероятно, это так... Однако еще не выработана такая методика исследования подобных явлений, которая позволяла бы безусловно и однозначно определять их этническую принадлежность, когда о племени или народности нет никаких письменных или языковых свидетельств... Поэтому, если этническая принадлежность общеславянского языка не может вызвать никаких сомнений, то структура археологических признаков носителей этого языка остается неизвестной — археология дает слишком разнозначные ответы.
Нет ни одной археологической культуры, которую все археологи единодушно определяли бы как праславянскую. Известно, какие разноречивые истолкования получали и получают «лужицкая культура», культуры, расположенные на территории современной Польши и в среднем Поднепровье. Поскольку, по нашему мнению, сравнительно-историческое языкознание свидетельствует о среднем Поднепровье как древнем очаге славянства, зарубинецкая культура (II в. до н.э. — конец II в. н.э., а в более северных областях до IV — V вв. н.э.) должна считаться славянской, хотя из самих памятников зарубинецкой культуры, рассматриваемых в собственно археологическом аспекте, это вовсе не видно, и находятся археологи, которые полагают, что «в распоряжении исследователей нет решительно никаких оснований для отнесения этой культуры к славянам», что зарубинецкая культура принадлежит западным балтийцам... Одна и та же культура допускает самые различные «этнические» истолкования. Например, И.И.Ляпушкин считает, что славянская археологическая культура появляется на Днепре поздно, что славяне появились в Поднепровье откуда-то из западных районов современных славянских земель или же в VI в. н.э. с юга, из поречья Дуная. Примерами непримиримых противоречий такого рода полна археологическая литература. Даже VI — VIII вв. н.э., буквально накануне образования древнерусского государства, в археологическом отношении оказываются очень неопределенными.
Если выйти за пределы славянской проблематики, мы, в общем, столкнемся с тем же положением. Даже культура древних этрусков, богатая и разнообразная, этнически может быть определена лишь тогда, когда будут, наконец, расшифрованы загадочные этрусские надписи.
Очень часто встречается утверждение, что проблемы этногенеза могут успешно и всесторонне освещаться только в результате совместных усилий ученых разных специальностей. В принципе это верно. Однако мы далеки еще от научно обоснованных и непротиворечивых синтетических обобщений. Пока что попытки археологов использовать лингвистические данные в общем похожи на неумелые партизанские разведки. То же можно сказать и о «синтетических построениях» представителей других специальностей... «Наложения» археологических культур на реконструируемые лингвистические территории и обратные «наложения» не могут дать каких-либо надежных результатов, так как современная археология восстанавливает историю материальной культуры древнего населения, а не этническую его историю.
Немаловажным является выяснение антропологического происхождения этнических общностей. Расовое смешение древнего населения в эпоху родовой обособленности происходило в гораздо меньших размерах, чем в поздние этапы истории, но все же оно несомненно имело место. Расселение первобытных индоевропейских племен в разных странах Евразии очень рано привело к расовому разнообразию индоевропейского населения, постепенно сталкивавшегося с различными расами и разновидностями рас. Многочисленные попытки реконструировать «исходный» антропологический тип «праиндоевропейцев» относится скорее к области научной фантастики, нежели к науке. Давно уже установлено, что древняя индоевропейская речь, как она восстанавливается в современной науке, — явление историко-культурное, а не расовое. То же можно сказать и о носителях общеславянского языка, имевшего длительную историю.
Отрывочные сведения о физическом облике древних славян, имеющиеся у древних писателей, слишком неполны и противоречивы. Достоверного антропологического типа древних славян наука не имеет. Поиски их чистого расового типа обречены на неудачу, так как такового не было. Однако было бы очень интересно выяснить, из каких антропологичиских компонентов складывались славяне... Антропология может оказать существенную помощь в освещении проблем этногенеза, но не ее данные являются основными в этой области знаний.


В. П. Филин

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:57 | Сообщение # 12
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
БГ-Знание.Ру
Происхождение славян по данным языкознания

Настоящая работа посвящена проблеме лингвистического этногенеза славян - вопросу старому и неизменно актуальному. Тема судеб славянских индоевропейцев не может не быть широка и сложна, и она слишком велика для одного вынужденно краткого очерка, поэтому необходимо заранее отказаться от подробного и равномерного освещения, сообщив лишь некоторые наиболее, как мне представляется, интересные результаты и наблюдения, главным образом из новых этимологических исследований слов и имен собственных, перед которыми поставлена высшая цель - комбинации и реконструкции моментов внешней языковой и этнической истории.
Собственно, задача проста, насколько может быть проста монументальная задача: отобрать и реконструировать форму, значение и происхождение древнего лексикона славян и извлечь из этого лингвистического материала максимум информации по истории этноса. Над воссозданием праславянского лексического фонда работают в Москве и в Кракове [1], если говорить только о новых больших этимологических словарях. Разумеется, над этими и близкими вопросами работает значительно больший круг лиц у нас и во многих других странах. Надежная реконструкция слов и значений - путь к реконструкции культуры во всех ее проявлениях. Почему славяне заменили индоевропейское название бороны новым словом? Как сложилось обозначение действия \"платить\" у древних славян? Что следует думать относительно ситуации \"славяне и море\"? Как образовалось название корабля у славян? На эти и на многие другие вопросы мы уже знаем ответы (к вопросу о море мы еще обратимся далее). Однако многие слова по-прежнему неясны, другие вообще вышли из употребления, забыты, в лучшем случае сохраняются на ономастическом уровне. Отсюда наш острый интерес к ономастическим материалам и новым трудам вроде Словаря гидронимов Украины [2], которые углубляют наши знания древней славянской апеллативной лексики и дают пищу для рассмотрения новых принципиальных вопросов по ономастике, например, о славянском топонимическом наддиалекте, о существовании славянских генуинных гидронимов, т. е. таких, у которых апеллативная стадия отсутствует, например, *morica и его продолжения в разных славянских гидронимиях.
Наконец, древний ареал обитания, прародину славян тоже нельзя выявить без изучения этимологии и ономастики. Как решается этот вопрос? Есть прямолинейные пути (найти территорию, где много или все топонимы-гидронимы чисто славянские) и есть также, должны быть, более тонкие, более совершенные пути. Что происходило с запасом лексики и ономастики, когда мигрировал древний этнос? Называл ли он только то, что видел и знал сам? Но \"словарь народа превосходит действительный (актуальный) опыт народа\" [3, с. XLVII)], а значит, он хранит еще не только свой древний петрифицированный опыт, но также и чужой, услышанный опыт. Это тоже резерв нашего исследования. Славянская письменность начинается исторически поздно - с IX в. Но славянское слово или имя, в том числе отраженное в чужом языке - это тоже запись без письменности, меморизация. Например, личное имя короля антов rex Boz у Иордана (обычно читают Бож \"божий\") отражает раннеславянское *vozhь, русск. народн. вож (калька rex = вож), книжн. вождь, уже в IV в. с проведенной палатализацией, слово вполне современного вида.

Славяне и Дунай

Чем были вызваны вторжения славян в VI в. в придунайские земли и далее на юг? Союзом с аварами? Слабостью Рима и Константинополя? Или толчок к ним дали устойчивые предания о древнем проживании по Дунаю? Может быть, тогда вся эта знаменитая дунайско-балканская миграция славян приобретет смысл реконкисты, обратного завоевания, правда в силу благоприятной конъюнктуры и увлекающегося нрава славян несколько вышедшего из берегов... Чем иным, как не памятью о былом житье на Дунае, отдают, например, старые песни о Дунае у восточных славян - народов, заметим, на памяти письменной истории никогда на Дунае (scil. - Среднем Дунае) не живших и в раннесредневековые балканские походы не ходивших. Если упорно сопротивляться принятию этого допущения, то можно весьма затруднить себе весь дальнейший ход рассуждении, как это случилось с К. Мошинским, который, слишком строго понимая собственную концепцию среднеднепровской прародины славян, пришел даже к у тверждению, что в русских былинах Дунаем назывался Днепр ... 14, с. 152-153]. Ненужное и неестественное предположение. Еще более трудным оказывается положение тех ученых, которые с Лер-Сплавинским пытаются доказать, что у славян был широко распространен первоначально не гидроним Dunaj, а апеллатив dunaj \"лужа\", \"море\", якобы из и.-е. *dhou-na [5, с. 74-75]. В последние годы эту неудачную этимологию повторил Ю. Удольф 16, с. 367]. Заметим, что все трое ученых ищут прародину славян в разных местах: Лер-Сплавинский - в междуречье Одера и Вислы, Мошинский - в Среднем Поднепровье, а Удольф - в Прикарпатье. Их объединяет, пожалуй, лишь стремление опровергнуть древнее знакомство славян с Дунаем - гидронимом и рекой, настойчиво подсказываемое языком. А стоило, наверное, прислушаться к голосу языка.

\"Прародина\" - \"взятие родины\"

Термин \"прародина\" крайне неудачен и обременен биологическими представлениями, которые сковывают мысль и уводят ее на неверные пути (есть, правда, словоупотребление еще более романтичное и соответственно менее научное, чем прародина, Urheimat - польск, prakolebka \"древняя колыбель\" [7, с. 721 и сл.], англ. cradle). Отсюда можно заключить, что если у человека родина - одна, то и у народа, языка - одна прародина. Однако небольшой типологической аналогии достаточно, чтобы задуматься всерьез над другой возможностью. Пример - венгры, у которых родин или прародин было несколько: приуральская, где они сформировались и выделялись из угорской ветви, севернокавказская, где они общались с тюрками-булгарами, южноукраинская, где начался их симбиоз с аланами, и, наконец, \"взятие родины\" на Дунае - венг. honfoglalas, нем. Landnahme, термин, кстати, очень деловой и весьма адекватный, не содержащий иллюзию изначальности, которая неизбежно присутствует в слове прародина. Исландцы тоже хорошо помнят свое \"взятие родины\" (landnama). Поэтому методологически целесообразнее сосредоточиться не на отыскивании одной ограниченной прародины, а на лингвоэтногенезе, или лингвистических аспектах этногенеза. Четкой памяти о занятии родины у славян не сохранилось, о чем, с одной стороны, можно пожалеть, имея в виду доказанную эффектную траекторию древних венгров из Приуралья на Дунай и память о ней, а с другой стороны - нужно научиться правильно интерпретировать сам факт отсутствия памяти и о приходе славян издалека. Ведь существуют примеры тысячелетней памяти о ярких событиях в жизни народа (в первую очередь - об этнических миграциях) даже в условиях полного отсутствия письменности. Отсутствие памяти о приходе славян может служить одним из указаний на извечность обитания их и их предков в Центрально-Восточной Европе в широких пределах.
Мне кажется, я не ошибусь, если скажу что в настоящее время надо считать законченным (исчерпавшим себя) предыдущий период или направление прямолинейных исканий прародины славян, когда с усилением темпа миграции прямо ассоциировали убыстрение изменений языка и лексики, когда исходный характер этнической области старались обосновать, всеми силами доказывая славянскую принадлежность ее (макро)-гидронимии или обязательное наличие в ней \"чисто славянской топонимики\", будь то висло-одерская с постепенным расширением в одерско-днепровскую [8], или правобережно-среднеднепровская [9], или припятско-полесская [10].
Первоначально ограниченная территория?
Прежде чем мы приступим к пересмотру распространенной аргументации прародины, полезно вспомнить мудрые слова Брюкнера, который давно ощутил методологическую неудовлетворительность постулата ограниченной прародины: \"Не делай другому того, что неприятно тебе самому. Немецкие ученые охотно утопили бы всех славян в болотах Припяти, а славянские - всех немцев в Долларте (устье реки Эмс. - Т. О.); совершенно напрасный труд, они там не уместятся; лучше бросить это дело и не жалеть света божьего ни для одних, ни для других\" (цит. по [11]). Это, конечно, была шутка, но проблема размера прародины имеет серьезное научно-методологическое значение. Верно замечено, что идея ограниченной прародины (в немецкой этногенетической литературе активно пользуются еще термином \"Keimzelle\", буквально \"зародышевая клетка\", что совсем уводит нас в биологию развития) - это пережиток теории родословного древа [12, с. 342]. Необходимо считаться с подвижностью праславянского ареала, с возможностью не только расширения, но и сокращения его, вообще - с фактом сосуществования разных этносов даже внутри этого ареала, как и в целом - со смешанным характером заселения древней Европы, далее - с неустойчивостью этнических границ и проницаемостью праславянской территории. Вспомним поучительный пример прохода венгров в IX в. сквозь восточнославянские земли уже в эпоху Киевского государства. Отдельность этноса не исключала его дисперсности [13], а для древней поры просто обязательно предполагала ее.
Изначальность диалектного членения
Хотя современное изучение индоевропейских диалектов ведут обычно от Мейе, он вполне отдавал дань унитаристской концепции индоевропейского праязыка [12, с. 330], а славянские языки тем более производил из \"почти единого наречия\" [14, с. 1], забывая в данном вопросе завет своего учителя Ф. де Соссюра о диалектном членении внутри первоначального ареала. Стоит ли удивляться, что до последнего времени говорят о \"единстве\" общеславянского языка [15], покойный 3. Штибер пришел да;ке к выводу, что до 500 г. н. э. в славянском имелась только одна (!) диалектная особенность, в чем ему тут же вполне резонно возразили, что так просто не могло быть в тех условиях [16]. Малые размеры праславянской территории, как и первоначальная бездиалектность праславянского языка, - это не доказанные истины, а предвзятые идеи. В науке накоплен большой материал, свидетельствующий об ином. Индоевропеистика давно считается с диалектными различиями внутри первоначального ареала [17]. Современная романистика уже не держится за идею одной народной латыни [12, c. 326]. С разных сторон указывают на то, что язык есть интеграция [18], что славянский языковой тип - результат консолидации [19], что уместно говорить о многокомпонентности каждого языка [12, c. 334], наконец, доступные письменные свидетельства о древних эпохах прямо показывают, что чем дальше в глубь веков, тем языков было больше, а не меньше. В духе понимания этих или подобных фактов в современной литературе по истории русского и славянских языков можно чаще встретить выражение вроде \"славянское этноязыковое объединение\" [20]. Верно замечено, что праславянский язык - не искусственная модель, а живой, многодиалектный язык.
Праславянский - живой язык или \"непротиворечивая\" модель?
Эпоха структурного моделирования в последние два десятилетия ощутимо коснулась и праславянского языка, в чем-то притормозив полноту постижения его оригинальных особенностей, потому что в моделировании, в конструировании \"непротиворечивой\" модели как нигде проявляется это reductio ad unum [21], упрощающее, а не обогащающее наши представления о предмете.
Принимая во внимание авторитетность языкознания, можно понять, что такая унитаристская концепция праславянского языка не могла не влиять негативно на историю и археологию, ср., например, высказывание историка о едином \"государстве\" (!) всех славян перед их экспансией [2], распространение среди археологов преувеличенных мнений об общности материальной культуры древних славян, тогда как славянство в действительности археологически не монолитно [22]. Архаизм языка отнюдь не проистекает прямо от автохтонизма народа, как, впрочем, и инновации не обязательно связаны с миграциями. Все это самостоятельные лингвистические вопросы. Что же касается этнического автохтонизма, то это особая проблема: Хирт, например, считал, что славяне и балты дольше других оставались в пределах индоевропейской прародины [23, с. 23], а археолог Косинна утверждал, что славяне и арийцы (балтов он вообще в расчет не принимал) были дальше всех от центра на восток [24].
Унитаристская концепция рассматривала лингвистическую дифференциацию (Мейе: \"свой собственный тип\") как результат внешнего импульса - субстрата [25; 5, с. 95]. Ниже мы еще коснемся разных моделей праславянского языка в духе сложения-вычитания. А в вопросе о субстрате нам больше импонирует точка зрения Покорного в том, что \"каждый народ реагирует на свой субстрат по-разному\" [26].
Таким образом, на смену представлению о первоначально бездиалектном праславянском языке приходит учение о диалектно сложном древнем языке славян с сильно развитым древним диалектным словарем [3]. Неверным оказывается популярное деление истории праславянского языка на два периода - консервативный (якобы оседлый) период и период коренных изменений (миграционный). Существуют серьезные доводы, что как раз оседлая жизнь создает условия для дифференциации языка, тогда как кочевая жизнь сглаживает различия [12, S. 340].
Из верного общего положения о конечности также языкового развития не следует вывод, что в условиях праязыка и прародины один язык можно объяснить, лишь возведя его к другому, подобно тому как это нередко делается в археологии путем объяснения одной культуры из другой.

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:59 | Сообщение # 13
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
\"Метод исключения\"

Возможна ли чисто славянская гидронимическая область? Нет, это наивная концепция. В пределах славянского ареала всегда были дославянские и неславянские элементы, как были они, бесспорно, и в Прикарпатье, что вынужден признать и Удольф. стерильно чистое (бессубстратное) этническое пространство - исключительное и сомнительное явление. Нет чисто славянских топонимических территорий [29], и одна эта выразительная констатация бесповоротно \"зачеркивает \"метод исключения\" немецкой школы (Фасмер, сейчас - Удольф) который, если применять его прямолинейно (\"где не жили прасяавяне?\"), исключит славян из Европы совсем что, конечно, не соответствует действительности и не может отменить факта древнего обитания славян в Центрально-Восточной Европе в достаточно широких (и подвижных) пределах.
Подвижность древнего ареала
Как исследовать древнюю подвижность славянского ареала средствами языкознания - ономастики и этимологии? Важнейшим материалом для этого служат состав и происхождение местных (водных) названий. При этом обращают внимание на кучность однородных названий, а район кучности водных названий исконного славянского вида объявляется районом древнейшего распространения славян, иначе - их прародиной. Именно такой прямолинейный вывод относительно Прикарпатья (бывшая Галиция) сделал в своей новой большой книге (см. [6]) Ю. Удольф. Однако динамика этнических передвижений отражается в топонимии не прямо, а преломленно. Кучность однородных славянских названий, как раз характеризует зоны экспансии, колонизованные районы, а отнюдь не очаг возникновения, который по самой логике должен давать неяркую, смазанную картину, а не вспышку. Это положение обосновал В. А. Никонов [30, с. 478]. Удольф обнаружил в Прикарпатье, по-видимому, один из районов освоения славянами, но не искомую их прародину. Второе положение Никонова - об относительной негативности топонимии (\"в сплошных лесах бессмысленны названия Лес...\" [30, с. 478] - тоже имеет самое прямое отношение к вскрытию динамики заселения через анализ топонимии, но оно, к сожалению, прошло незамеченным как для Удольфа, так и для его рецензента Дикенмана [31]. Оба они удивлены, почему в гидронимии болотистого Полесья не встретишь термина Болото, а, между тем, в Полесье, как мы теперь знаем, все в порядке. В современной индоевропеистике было бы полезно шире применять эти положения, что помогло бы избежать ошибок или явных преувеличений, одно из которых мы специально рассмотрим далее.

Славянский и балтийский

Важным критерием локализации древнего ареала славян служат родственные отношения славянского к другим индоевропейским языкам и прежде всего - к балтийскому. Принимаемая лингвистами схема или модель этих отношений коренным образом определяет их представления о местах обитания праславян. Например, для Лер-Сплавинского и его последователей тесный характер связи балтийского и славянского диктует необходимость поисков прародины славян в непосредственной близости к первоначальному ареалу балтов [5, с. 28]. Неоспоримость близости языков балтов и славян подчас отвлекает внимание исследователей от сложного характера этой близости. Впрочем, именно характер отношений славянских и балтийских языков стал предметом непрекращающихся дискуссий современного языкознания, что, согласимся, делает балто- славянский языковой критерий весьма ненадежным в вопросе локализации прародины славян. Поэтому сначала необходимо, хотя бы кратко, остановиться на самих балто-славянских языковых отношениях.

Сходства и различия

Начнем с лексики как с важнейшей для этимологии и ономастики. Сторонники балто-славянского единства указывают большую лексическую общность между этими языками - свыше 1600 слов [5, c. 25 и сл.]. Кипарский аргументирует эпоху балто-славянского единства общими важными инновациями лексики и семантики: названия \"голова\", \"рука\", \"железо\" и др. [32]. Но железо - самый поздний металл древности, отсутствие общих балто-славянских названий более древней меди (бронзы) наводит на мысль о контактах эпохи железного века, т. е. последних столетий до нашей эры (ср. аналогию кельтско-германских отношений). Новобразования же типа \"голова\", \"рука\" принадлежат к часто обновляемым лексемам и тоже могут относиться к более позднему времени. Вышеупомянутый \"аргумент железа\" уже до детальной проверки показывает шаткость датировки выделения праславянского из балто-славянского временем около 500 г. до н. э. [33].
Существует немало теорий балто-славянских отношении. В 1969 г. их насчитывали пять [34]: 1) балто-славянский праязык (Шлейхер); 2) независимое, параллельное развитие близких балтийских и славянских диалектов (Мейе); 3) вторичное сближение балтийского и славянского (Эндзелин); 4) древняя общность, затем длительный перерыв и новое сближение (Розвадовский); 5) образование славянского из периферийных диалектов балтийского (Иванов - Топоров). Этот перечень неполон и не совсем точен. Если теория балто-славянского праязыка или единства принадлежит в основном прошлому, несмотря на отдельные новые опыты, а весьма здравая концепция независимого развития и вторичного сближения славянского и балтийского, к сожалению, не получила новых детальных разработок, то радикальные теории, объясняющие главным образом славянский из балтийского, переживают сейчас свой бум. Впрочем, было бы неверно возводить их все к теории под № 5 (см. выше), поскольку еще Соболевский выдвинул теорию о славянском как соединении иранского языка -х и балтийского языка -с [35]. Аналогично объяснял происхождение славянского Пизани - из прабалтийского с иранским суперстратом [36]. По мнению Лер-Сплавинского, славяне - это западные протобалты с наслоившимися на них венетами [5, с. 114]. По Горнунгу, наоборот - сами западные периферийные балты оторвались от \"протославян\" [37]. Идею выделения праславянского из периферийного балтийского, иначе - славянской модели как преобразования балтийского состояния, выдвигают работы Топорова и Иванова [38-39]. Эту точку зрения разделяет ряд литовских языковедов [401. Близок к теории Лер-Сплавинского, но идет еще дальше Мартынов, который производит праславянский из суммы западного протобалтийского с италийским суперстратом - миграцией XII в. до н. э. (?) - и иранским суперстратом [41-43]. Немецкий лингвист Шаль предлагает комбинацию: балтославяне = южные (?) балты + даки [44]. Нельзя сказать, чтобы такой комбинаторный лингвоэтногенез удовлетворял всех. В. П. Шмид, будучи жарким сторонником \"балтоцентристской\" модели всего индоевропейского (об этом - ниже), тем не менее считает, что ни балтийский из славянского, ни славянский из балтийского, ни оба - из балто-славянского объяснить нельзя [45]. Методологически неудобными, ненадежными считает как концепцию балто-славянского единства, так и выведение славянских фактов из балтийской модели Г. Майер [46-47]. Довольно давно замечено наличие многочисленных расхождений и отсутствие переходов между балтийским и славянским [48], выдвигалось мнение о балто-славянском языковом союзе [49-50] с признаками вторичного языкового родства и разного рода ареальных контактов. За этими контактами и сближениями стоят глубокие внутренние различия. Еще Лер-Сплавинский, выступая с критикой произведения славянской модели из балтийской, обращал внимание на неравномерность темпов балтийского и славянского языкового развития [51]. Балто-славянскую дискуссию следует настойчиво переводить из плана слишком абстрактных сомнений в \"равноценности\" балтийского и славянского, в одинаковом количестве \"шагов\", проделанных одним и другим (чего, кажется, никто и не утверждает), - переводить в план конкретного сравнительного анализа форм, этимологии слов и имен. Фактов накопилось достаточно, в чем убеждает даже беглый взгляд.
Глубокие различия балтийского и славянского очевидны на всех уровнях. На лексико-семантическом уровне эти различия обнаруживают древний характер. По данным Этимологического словаря славянских языко (ЭССЯ) (сплошная проверка вышедших вып. 1-7), такие важнейшие понятия, как \"ягненок\", \"яйцо\", \"бить\", \"мука\", \"живот\", \"дева\", \"долина\", \"дуб\", \"долбить\", \"голубь\", \"господин\", \"гость\", \"горн (кузнечный)\", выражаются разными словами в балтийских и славянских языках. Список этот, разумеется, можно продолжить в том числе на ономастическом уровне (этнонимы, антропонимы).
Элементарны и древни различия в фонетике. Здесь надо отметить передвижение балтийских рядов чередования гласных в противоположность консервативному сохранению индоевропейских рядов аблаута в праславянском [4]. Совершенно независимо прошла в балтийском и славянском сатемизация рефлексов палатальных задненебных, причем прабалтийский рефлекс и.-е. k\' - sh, не известный праславянскому, проделавшему развитие k\' > с > s [5]. Найти здесь \"общую инновацию системы согласных\" элементарно невозможно, и недавняя попытка Шмальштига прямо соотнести sh в слав, pishetь \"пишет\" (из sj!) и sh в литов. pieshti \"рисовать\" [53] должна быть отвергнута как анахронизм.
Еще более красноречивы отношения в морфологии. Именная флексия в балтийском более архаична, чем в славянском, впрочем, и здесь отмечаются праславянские архаизмы вроде род. п. ед. ч. *zheny < *guenom-s [6]. Что же касается глагола, то его формы и флексии в праславянском архаичнее и ближе индоевропейскому состоянию, чем в балтийском [55]. Даже те славянские формы, которые обнаруживают преобразованное состояние, как, например, флексия 1-го л. ед. ч. наст, времени -o, (< и.-е. о + вторичное окончание -m?), вполне самобытны и не допускают объяснения на балтийской базе. Распределение отдельных флексий резко отлично, ср., например, -s- как формант славянского аориста, а в балтийском - будущего времени [14, с. 20]. Старый аорист на -e сохранен в славянском (мьн-Ь), а в балтийском представлен в расширенных формах (литов. minejo) [56]. Славянский перфект *vede, восходящий к индоевропейскому нередуплицированному перфекту *uoida(i), - архаизм без балтийского соответствия [57]. Славянский императив *jьdi \"иди\" продолжает и.-е. *i-dhi, не известное в балтийском. Славянские причастия на -lъ имеют индоевропейский фон (армянский, тохарский); балтийский не знает ничего подобного [14, с. 211]. Целую проблему в себе представляют флексии 3-го л. ед.- мн. ч. [58], причем славянский хорошо отражает форманты и.-е. -t : -nt, полностью отсутствующие в балтийском; если даже считать, что в балтийском мы имеем дело с древним невключением их в глагольную парадигму, то тогда в славянском представлена ранняя инновация, связывающая его с рядом индоевропейских диалектов, за исключением балтийского. Ясно, что славянская глагольная парадигма - это индоевропейская модель, не сводимая к балтийскому [7]. Реконструкция глагола в славянском имеет большую глубину, чём в балтийском [60].
Что касается именного словообразования, то на его глубокие отличия как в балтийском, так и в славянском обращали внимание и сторонники, и противники балто-славянского единства [61-63].

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 08:59 | Сообщение # 14
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Поздние балты в Верхнем Поднепровье

После такой краткой, но как можно более конкретной характеристики балто-славянских языковых отношений, естественно, конкретизируется и взгляд на их взаимную локализацию.
Эпоха развитого балтийского языкового типа застает балтов, по-видимому, уже в местах, близких к их современному ареалу, т. е. в районе верхнего Поднепровья. В начале I тыс. н. э. там во всяком случае преобладает балтийский этнический элемент [64, c. 236]. Считать, что верхнеднепровские гидронимы допускают более широкую - балто-славянскую характеристику [65], нет достаточных оснований, равно как и искать ранний ареал славян к северу от Припяти. Развитый балтийский языковой тип - это система форм глагола с одним презенсом и одним претеритом, что весьма напоминает финские языки [66] [8]. После этого и в связи с этим можно привести мнение о гребенчатой керамике как вероятном финском культурном субстрате балтов этой поры; здесь же уместно укаать за структурные балто-финские сходства в образовании сложных гидронимов со вторым компонентом \"-озеро\" прежде всего [9].
Подвижность балтийского ареала
Но к балтийскому ареалу мы должны подходить с тем же мерилом подвижности (см. выше), и это весьма существенно, поскольку ломает привычные взгляды в этом вопросе (\"консервативность\" = \"территориальная устойчивость\"). При этом вырисовываются разные судьбы этнических балтов и славян по данным языка.

Балто-дако-фракийские связи III тыс. до н.э.
(славянский не участвует)

\"Праколыбель\" балтов не извечно находилась где-то в районе Верхнего Поднепровья или бассейна Немана [68], и вот почему. Уже довольно давно обратили внимание на связь балтийской ономастической номенклатуры с древней индоевропейской ономастикой Балкан. Эти изоглоссы особенно охватывают восточную - дако-фракийскую часть Балкан, но касаются в ряде случаев и западной - иллирийской части Балканского п-ова. Ср. фрак. Serme - литов. Sermas, названия рек, фрак. Kerses - др.-прусск. Kerse, названия лиц [69, с. 93, 100]; фрак. Edessa, название города, - балт. Ведоса, верхнеднепровский гидроним, фрак. Zaldapa - литов. Zeltupe и др. [70]. Из апеллативной лексики следует упомянуть близость рум. doina (автохтонный балканский элемент) - литов. daina \"песня\" [71]. Особенно важны для ранней датировки малоазиатско-фракийские соответствия балтийским именам, ср. выразительное фрак. Prousa, название города в Вифинии - балт. Prus-, этноним [72]. Малоазиатско-фракийско-балтийские соответствия могут быть умножены, причем за счет таких существенных, как Kaunos, город в Карии,- литов. Kaunas [10], Priene, город в Карии, - литов. Prienai, Sinope, город на берегу Черного моря, - литов. Sampe < *San-upe, название озера. Затронутые фракийские формы охватывают не только Троаду, Вифинию, но и Карию. Распространение фракийского элемента в западной и северной части Малой Азии относится к весьма раннему времени (вероятно, II тыс. до н. э.), поэтому можно согласиться с мнением относительно времени соответствующих территориальных контактов балтийских и фракийских племен - примерно III тыс. до н. э. [69, с. 100]. Нас не может не заинтересовать указание, что славянский в этих контактах не участвует [69, с. 100].
Раннюю близость ареала балтов к Балканам позволяют локализовать разыскания, установившие присутствие балтийских элементов к югу от Припяти, включая случаи, в которых даже трудно различить непосредственное участие балтийского или балкано-индоевропейского - гидронимы Церем, Церемский, Саремский < *serma- [75, c. 284]. Западнобалканские (иллирийские) элементы необходимо также учитывать (особенно в Прикарпатье, на верхнем Днестре), как и их связи с балтийским [75, c. 276 и сл.; 76].

Когда появился праславянский язык?

Решить или во всяком случае поставить вопрос, когда появился праславянский язык, наиболее склонны были те лингвисты, которые связывали его появление с выделением из балто-славянского единства, приурочивая это событие к кануну новой эры или за несколько столетий до него (так - Лямпрехт, см. [33], а также Лер-Сплавинский, Фасмер). В настоящее время отмечается объективная тенденция углубления датировок истории древних индоевропейских диалектов, и это касается славянского как одного из индоевропейских диалектов. Однако вопрос сейчас не в том, что древняя история праславянского может измеряться масштабами II и III тыс. до н. э., а в том, что мы в принципе затрудняемся даже условно датировать \"появление\" или \"выделение\" праславянского или праславянских диалектов из индоевропейского именно ввиду собственных непрерывных индоевропейских истоков славянского. Последнее убеждение согласуется с указанием Мейе о том, что славянский - это индоевропейский язык архаического типа, словарь и грамматика которого не испытали потрясений в отличие, например, от греческого (словаря) [14, с. 14, 38, 395].

Славяне и Центральная Европа
(балты не участвуют)

Для древнейшей поры, условно - эпохи упомянутых балто-балканских контактов, видимо, надо говорить о преимущественно западных связях славян, в отличие от балтов. Из них древнее других ориентация праславян на связи с праиталийскими племенами. Эти связи в лексике, семантике и словообразовании отражают несложное хозяйство и общие моменты условий жизни и среды обитания на стадии раннепраязыкового развития без признаков заметного превосходства партнера или четкого одностороннего заимствования. Ср. соответствия лат. hospes - слав. *gospodь, favere - *goveti (общество, обычаи), struere (*stroi-u-?) - *strojiti (домохозяйство), paludes - *pola voda (среда обитания) [11], po-mum \"плод, фрукт\" < *ро-emom \"снятое, сорванное\" - *роjьmо (русск. поймо \"горсть; сколько колоса жнея забирает в одну руку\", Даль), сельское хозяйство. В этих отношениях, как правило, не участвуют балты, собственные отношения которых к италийскому (латинскому) характеризуются такими признаками, как полигенез, совпадение явлений, т.е. отсутствие непосредственных контактов [88], несмотря на наличие отдельных (более поздних?) культурных заимствований вроде литов. auksas \"золото\", если из италийского *ausom [23, с. 8], так и не ставшего общебалтийским термином. Более позднему времени, видимо, эпохе развитой металлургии, принадлежат западные контакты праславян, охватывающие не только италийцев, но и германцев, обозначаемые понятием центрально-европейского культурного района [79, с. 331 и cл.]. Ср. праслав. *esteja (: герм.), *vygnь (: герм., кельт.), *gъrnъ (: итал.), *kladivo (: итал.), *mоltъ (: итал.). Эти фрагменты германо-славянских отношений, возможно, древнее (и сохранились хуже) тех более известных германо- славянских языковых отношений, которые представлены большим числом слов (германизмов в славянской лексике) и отражают эпоху после проведения германского передвижения согласных, а в плане этнической истории - симбиоз (тесное сосуществование) германцев и славян, принимаемый некоторыми учеными для пшеворской археологической культуры [80, c. 71, 74]. Но этому предшествовали другие контакты славян на других территориях.

Славяне и иллирийцы

II тыс. до н. э. застает италиков на пути из Центральной Европы на юг (вот почему нам трудно согласиться с отождествлением италиков с носителями лужицкой культуры и с утверждением, что в XII в. до ы. э. именно италики с западными балтами генерировали праславян). В южном направлении двигаются около этого времени и иллирийцы, не сразу превратившиеся в \"балканских\" индоевропейцев. Я в основном принимаю теорию о древнем пребывании иллирийцев к югу от Балтийского моря [81, 82, с. 169] и считаю, что она еще может быть плодотворно использована [12]. Вполне возможно, что иллирийцы прошли через земли славян на юг, а славяне, в свою очередь, распространяясь на север, находили остатки иллирийцев или остатки их ономастики. Это дает нам право говорить об иллирийско-славянских отношениях. Иначе трудно объяснить несколько собственных имен: Doksy, местное название в Чехии, ср. Daksa, остров в Адриатическом море, и глоссу daksa thalassa. \'Epeirotai (Гесихий) [84] [13], Дукля, перевал в Карпатах, ср. Дукльа в Черногории, Doklea (Птолемей) [75, с. 282], наконец, гапакс ранней польской истории - Licicaviki, название, приписываемое славянскому племени, но объяснимое только как иллир. *Liccavici, ср. иллирийские личные имена Liccavus, Liccavius и местное название Lika в Югославии [84]. На основании названия местного ветра, дующего в Апулии, - Atabulus (Сенека), ср. иллир. *bul-, burion \"жилье\", сюда же \'Ataburia, (Zeus) \'Ataburios, реконструируется иллир. *ata-bulas, аналитический препозитивный аблатив \"от/из дома\", ср. параллельное слав., др.-русск. от рода Рускаго (Ипат. лет., л. 13), наряду с постпозитивной конструкцией аблатива и.-е. *ulkuo-at \"от волка\". Здесь представлена иллирийско-славянская изоглосса, ценная ввиду неизвестности иллирийской именной флексии [84].

Кентумные элементы в праславянском

Кроме ранних италийско-славянских связей, участия в общих инновациях центральноевропейского культурного района и других изоглоссах (например, иллирийско-славянских), именно в Центральной Европе праславянский язык обогатился рядом кентумных элементов лексики, носящих бесспорно культурный характер [86-87]. Ответственность за них несут, видимо, в значительной степени контакты с кельтами. Так, праслав. *korva, название домашнего животного, восходит, видимо, через стадию *karava [14] к форме, близкой кельт. car(a)vos \"олень\", исконнославянское слово ожидалось бы в форме *sorva, с правильным сатемным рефлексом и.-е. k\' [4, с. 18-19], который в славянском есть в форме *sьrna, обозначающей дикое животное, что придает эпизоду с *korva культурное звучание. Праславянский передал, видимо, далее, свое *karava или *korva вместе с его акутовой интонацией балтийскому (литов. karve), в котором это слово выглядит тоже изолированно.

Балты на Янтарном пути

Что касается балтов, то их контакт с Центральной Европой или даже скорее - с ее излучениями, не первичен, он начинается, видимо, с того, впрочем, достаточно раннего времени, когда балты попали в зону Янтарного пути, в низовьях Вислы. Только условно можно датировать их обоснование здесь II тыс. до н. э., не раньше, но и едва ли позже, потому что этрусск. \'arimos \"обезьяна\" могло попасть в восточнобалтийский диалект (лтш. erms \"обезьяна\"), очевидно, до глубокой перестройки самого балтийского языкового ареала и до упадка Этрурии уже в I тыс. до н. э. Прибалтика всегда сохраняла значение периферии, но благодаря Янтарному пути по Висле двусторонние связи с Адриатикой и Северной Италией фрагментарно проявлялись и могут еще вскрываться сейчас. Любопытный пример - предлагаемое здесь новое прочтение лигурийского названия реки По в Северной Италии - Bodincus, которое приводит Плиний, сообщая также его апеллятивное значение: ... Ligurum quidem lingua amnem ipsum (scil. - Padum) Bodincum vocari, quod significet fundo carentem, cui argumento adest oppidum iuxta Industria vetusto nomine Bodincomagum, ubi praecipua altitudo incipit (C. Plinius Sec. Nat. hist. III, 16, ed. C. Mayhoff). Таким образом, Bodincus или Bodinco- значило по-лигурийски \"fundo carens, бездонный\" и может быть восстановлено по снятии вероятных кельтских (лепонтских) наслоений как *bo-dicno-/*bo-digno- < *bo-dugno- \"бездонный, без дна\", что довольно точно соответствует литов. be dugno \"без дна\", bedignis \"бездна\", также в гидронимии - Bedugne, Bedugnis и позволяет внести корректив в известную географию балт. be(z), слав. bez (и индо-иран. параллели).
По долине Вислы к балтам распространлись и изоглоссы древнеевропейской гидронимии, обрывающиеся к западу (- лакуна между Одером и Вислой). Краэ отмечает добалтийский характер древнеевропейской гидронимии [89], и, я думаю, этот тезис сохраняет свое значение, имея в виду не столько додиалектный, сколько наддиалектный статус этой гидронимии (выработка различными контактирующими индоевропейскими диалектами общего гидронимического фонда). В. П. Шмид плодотворно расширил понятие \"древнеевропейской\" гидронимии до объема индоевропейской, но он допускает явное преувеличение, стремясь в своих последних работах утвердить идею ее центра в балтийском и даже выдвигая балтоцентристскую модель всего индоевропейского [90] [15]; [91; 93, c. 11; 94] [16]. Однако кучность \"древнеевропейских\" гидронимов на балтийской языковой территории допускает другое объяснение в духе уже изложенного нами ранее. Балтийский (исторически) - не центр древнеевропейской гидронимии (В. П. Шмид: \"Ausstlahlungszentrum\"), а фиксированная вспышка в зоне экспансии балтов на восток, куда они распространялись, унося с собой и размноженные древнеевропейские гидронимы.

Сближение балтов и славян

Лишь после самостоятельных ранних миграций балтов и славян стало намечаться их последующее сближение (ср. установленный факт наличия в балтийском раннепраславянских заимствований до окончательного проведения славянской ассибиляции и.е. k\' > *c > *s, например, литов. stirna < раннепраслав. *cirna, праслав. *sьrna и др. [95]. Хронологически это было близко к славянскому переходу s > x в известных позициях, который некоторые авторы рассматривают даже как \"первый шаг\" на пути обособления праславянского от балтийского, что из общей перспективы выглядит очень странно. В плане абсолютной хронологии эти балтославянские контакты (сближения) относятся уже к железному веку (см. выше \"аргумент железа\"), т. е. к последним векам до новой эры.
Этому предшествовала длительная эпоха жизни праславян в Центральной Европе - жизни, далекой от герметмзма в ареале с размытыми границами и открытом как западным, так и восточным влияниям.


Примечания
1. Подробную характеристику см. [1].
2. См. в кн. [4, с. 115-116].
3. О древней диалектной сложности праславянской лексики см. впервые [27]. Например, слав. vesna, праиндоевропейского происхождения, никогда не было общеoславянским, в южнославянском оно отсутствует - см. [28].
4. Имело место прямое отражение вокализма и.-е. *pro-, *ро- > слав, pra-, pa- и преобразование и.-е. *pro-, *рo- > балт. *pra-,*pa-, иначе ожидалось бы регулярное балт. (литов.) *pruo-, *puo-, см. [47, S. 57].
5. См., вслед за О. Н. Трубачевым, [52].
6. См., вслед за Кноблохом, [54].
7. Естественный вывод об индоевропейской самобытности и большей, сравнительно с балтийским, архаичности славянского глагола, несводимости его к балтийскому состоянию в работе [59], к сожалению не сделан.
8. Автор указывает на глагольную систему финского (один презенс - один претерит) в связи с упрощением системы времени в германском. О финском субстрате теперешнего балтийского ареала см. [67].
9. Ср. литов. Aklezeris, Baltezeris, Gudezeris, Juodozeris, Klevzeris, лтш. Kalnezers, Purvezers, Saulezers и другие сложения на -ezeris, -upe, -upis \"финского\" типа, ср. Выгозеро, Пудозеро, Топозеро на русском Севере; см. [64, с. 169-171].
10. См., вслед за Студерусом и Френкелем, [73-74].
11. См. с использованием работ О.Н. Трубачева и др. [73].
12. Отрицание значительного распространения иллирийцев и их соседства со славянами см. [83].
13. См. подробно об этимологии daksa [85]. Автор приводит сближение Будимира эпир. глосс. daksa \"море\" (вар. dapsa) с zaps \"прибой\" и именем морской богини Thetis < *Theptis, сюда же алб. det/dejet \"море\" - как иллир. и догреч. продолжение и.-е. *dheup/b \"глубокий\".
14. Такие раннополногласные варианты для нерусских территорий см. [88].
15. Карта - см. с. 11, с. 13 - досадная ошибка: гидронимы Tain в Шотландии и Tean в Англии возводятся автором к *Tania, которое он этимологизирует с помощью слав. tonja \"tiefe Stelle im Wasser\", но последнее происходит только из *top-nja и к остальным европейским названиями отношения не имеет.
16. Между прочим, балтоцентристскую теорию европейской прародины отстаивал уже Poesche более ста лет назад [3, c. XXXII].

Литература
1. Копечный Фр. О новых этимологических словарях славянских языков. - ВЯ, 1976, № 1, с. 3 и сл.
2. Словник гiдронiмiв Украiни. Ред. колегiя: Непокупний А. П., Стрижак О. С., Цiлуйко К. К. Киiв, 1979.
3. Mallory J. P. A short history of the Indo-European problem. - In: Hehn V. Cultivated plants and domesticated animals in their migration from Asia to Europe (= Amsterdam studies in the theory and history of linguistic science. Series I. V. 7). Amsterdam, 1976.
4. Moszynski K. Pierwotny zasia,g je,zyka praslowianskiego. Wroclaw - Krakow 1957.
5. Lehr-Splawinski Т. О pochodzeniu i praojczyznie Slowian. Poznan, 1946.
6. Udolph J. Studien zu slavischen Gewassemamen und Gewasserbezeichnungen. Ein Beitrag zur Frage nach der Urheimat der Slaven. (= Beitrage zur Namenforschung. Neue Folge. Beiheft 17). Heidelberg, 1979.
7. Rudnicki M. O prakolebce Slowian.- In: Z polskich studiow slawistycznych. Seria 4. Jezykoznawstwo. Warszawa, 1973.
8. Лер-Сплавинский Т. - ВЯ, 1958, № 2, с. 45-49.
9. Кипарский В. - ВЯ, 1958, № 2, с. 49.
10. Vasmer M. Die Urheimat der Slaven.- In: Der ostdeutsche Volksboden. Hrsg. vou Volz W. Breslau. 1926, S. 118-143.
11. Labuda G. Alexander Bruckner und die slavische Altertumskunde.- In: Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 14, I. Fragen der polnischen Kultur im 16. Jahrhundert. Vortrage... zum ehrenden Gedenken an A. Bruckner, Bonn, 1978. Bd. I. Giessen, 1980, S. 23, примеч. 28.
12. Solta G. Gedanken zum Indogermanenproblem.- In: Die Urheimat der Indogermanen. Hrsg. von Scherer A. Darmstadt, 1968.
13. Королюк В. Д. К исследованиям в области этногенеза славян и восточных романцев. - В кн.: Вопросы этногенеза и этнической истории славян и восточных романцев. М., 1976, с. 19.
14. Мейе А. Общеславянский язык. М., 1951.
15. Patrut I. О единстве и продолжительности общеславянского языка. - RS, 1976, t. XXXVII, cz. I, с. 3 и cл.
16. Stieber Z. Problem najdawniejszych roznic miedzy dialektami slowianskimi. - In: I Midzynarodowy kongres archeologii slowianskiej. Warszawa, IX. 1965. Wroclaw - Warszawa - Krakow, 1968, s. 97.
17. Порциг В. Членение индоевропейской языковой области. М., 1964, с. 84.
18. Pisani V. Indogermanisch und Europa. Munchen, 1974, passim.
19. Polak V. Konsolidace slovanskeho jazykoveho typu v sirsich vychodoevropskych souvislostech. - Slavia, 1973, rocn. XLVI.
20. Филин Ф. П. О происхождении праславянского языка и восточнославянских языков. - ВЯ, 1980, № 4, с. 36, 42.
21. Silvestri D. La varieta linguistica nel mondo antico. - AION, 1979, 1, p. 19, 23.
22. Рыбаков Б. А. Новая концепция предыстории Киевской Руси (тезисы). - История СССР, 1981, № 1, с. 57.
23. Hirt Н. Die Heimat der indogermanischen Volker und ihre Wanderungen. - In: Die Urheimat der Indogermanen. Hrsg. von Scherer A. Darmstadt, 1968.
24. Kossinna G. Die indogermanische Frage archaologisch beantwortet. - In: Die Urheimat der Indogermanen, S. 97.
25. Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М. - Л., 1938, с. 59.
26. Pokorny J. Substrattheorie und Urheimet der Indogermanen.- In: Die Urheimat der Indogermanen, S. 209.
27. Трубачев О. Н. Принципы построения этимологических словарей славянских языков. - ВЯ, 1957, № 5, с. 69 и сл.
28. Popovic J. Les noms slaves de \'printemps\'.- Annali [del] Istituto universitario orientale. Sez. lingu. I, 2. Roma, 1959, p. 184.
29. Polak V. Slovanska pravlast s hlediska jazykoveho. - In: Vznik a puvod Slovanu. I. Praha, 1956, s. 13, 23.
30. Никонов В. Л. - В кн.: IV Международный съезд славистов. Материалы дискуссии. Т. II. М., 1962, с. 478.
31. Dickenmann Е. - Onoma, 1980, XXIV, S. 279. - Рец. на кн.: Udolph J. Studien zu slavischen Gewassernamen und Gewasserbezeichnungen. Heidelberg, 1979.
32. Кипарский В. - ВЯ, 1958, № 1, c. 50.
33. Lamprecht A. Praslovanstina a jeji chronologicke cleneni. - In: Ceskoslovenske prednasky pro VIII. mezinarodni sjezd slavistu v Zahrebu. Praha, 1978, s. 150.
34. Karaliunas S. - In: Frenkelis Е. Вaltu kalbos. Vilnius, 1969, p. 13.
35. Соболевский А. Что такое славянский праязык и славянский пранарод? - Известия II Отд. Росс. АН, 1922, т. XXVII, с. 321 и cл.
36. Pisani V. Baltisch, Slavisch, Iranisch. - Baltistica, 1969, V (2), S. 138-139.
37. Горнунг Б. В. Из предыстории образования общеславянского языкового единства. М., 1963, с. 49.
38. Иванов В. В., Топоров В. Н. К постановке вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков. - В кн:. Исследования по славянскому языкознанию. М., 1961, с. 303.
39. Топоров В. Н. К проблеме балто-славянских языковых отношений. - В кн.: Актуальные проблемы славяноведения (КСИС 33-34). М., 1961, с. 213.
40. Maziulis V. Apie senoves vakaru baltus bei ju. santykius su slavais, ilirais ir germanais.- In: Is Lietuviu etnogenezes. Vilnius, 1981, p. 7.
41. Мартынов В. В. Балто-славяно-италийские изоглоссы. Лексическая синонимия. Минск, 1978, с. 43.
42. Мартынов В. В. Балто-славянские лексико-словообразовательные отношения и глоттогенез славян. - В кн.: Этнолингвистические балто-славянские контакты в настоящем и прошлом. Конференция 11-15 дек. 1978 г.: Предварительные материалы. М., 1978, с. 102.
43. Мартынов В. В. Балто-славянские этнические отношения по данный лингвистики. - В кн.: Проблемы этногенеза и этнической истории балтов: Тезисы докладов. Вильнюс, 1981, с. 104-106.
44. Schall H. Sudbalten und Daker: Vater der Lettoslawen. - In: Primus congressus studiorum thracicorum. Thracia II. Serdicae, 1974, S. 304, 308, 310.
45. Schmid W. P. Baltisch und Indogernaanisch. - Baltistica, 1976, XII (2), S. 120.
46. Mayer H. E. Kann das Baltiscne als Muster fur das Slavische gelten? - ZfslPh, 1976, XXXIX, S. 32 и cл.
47. Mayer Н. Е. Die Divergenz des Baltischen und des Slavischen. - ZfslPh 1978 AL, S. 52 и cл.
48. Булаховский Л. А. - ВЯ, 1958, № 1, с. 41-45.
49. Трост П. Современное состояние вопроса о балто-славянских языковых отношениях. - В кн.: Международный съезд славистов. Материалы дискуссии. Т. II. М., 1962, с. 422.
50. Бернштейн С. Б. - ВЯ, 1958, № 1, с. 48-49.
51. Лep-Сплавинский Т. [Выступление] - В кн.: IV Международный съезд славистов. Материалы дискуссии. Т. II. М., 1962, с. 431-432.
52. Pohl H. D. Baltisch und Slavisch. Die Fiktion von der baltisch-slavischen Spracheinneit. - Klagenfurter Beitrage zur Sprachwissenschaft. 1980, 6, S. 68-69.
53. Schmalstieg W. Common innovations in the Balto-Slavic consonantal system. - В кн.: IV Всесоюзная конференция балтистов 23-25 сентю 1980 г.: Тезисы докладов. Рига, 1980, с. 86.
54. Топоров В. Н. Несколько соображений о происхождении флексий славянского генитива. - In: Bereiche der Slavistik. Festschrift zu Ehren von J. Hamm. Wien, 1975, c. 287 и cл., 296.
55. Топоров В. Н. К вопросу об эволюции славянского и балтийского глагола - Вопросы славянского языкознания. Вып. 5. М., 1961, с. 37.
56. Курилович Е. О балто-славянском языковом единстве. - Вопросы славянского языкознания. Вып. 3. М., 1958, с. 40.
57. Kurilowicz J. The inflectional categories of Indo-European. Heidelberg, 1964, p. 80.
58. Kortland F. Toward a reconstruction of the Balto-Slavic verbal system. Lingua, 1979, 49, p. 64 и сл.
59. Иванов Вяч. Вс. Отражение в балтийском и славянском двух серий индоевропейских глагольных форм: Автореф. дис. на соискание уч. ст. окт. филол. наук. Вильнюс, 1978.
60. Савченко А. Н. Проблема системной реконструкции праязыковых состояний (на материале балтийских и славянских языков). - Baltistica, 1973, IX (2), c. 143.
61. Meillet A. Etudes sur l\'etymologie et le vocabulaire du vieux slave. 2-e partie. Paris, 1905, p. 201-202.
62. Эндзелин И. М. Славяно-балтийские этюды. Харьков, 1911, с 1. = Endzellns J. Darbu izlase. II. Riga, 1974, lpp. 170.
63. Vaillant A. Grammaire comparee des langues slaves. Т. IV. La formation des noms. Paris, 1974, p. 13 - 14.
64. Топоров B. Н., Трубачев О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962.
65. Birnbaum H. О mozliwosci odtworzenia pierwotnego stanu jezyka praslowianskiego za pomoca rekonstrukcji wewnetrznej i metody porownawczej. - In: American cotributions to the Seventh International congress of Slavists. Warsaw, Aug. 21-27, 1973, V. I, p. 57.
66. Pokorny J. Die Trager der Kultur der Jungsteinzeit und die Indogermanenfrage. - In: Die Urheimat der Indogermanen, S. 309.
67. Prinz J. - Zeitschrift fur Balkanologie, 1978, XIV, S. 223.
68. Milewski T. Dyferencjacja jazykow indoeuropejskich. - In: I Miedzynarodowy kongres archeologii slowianskiej. Warszawa, 1965. Wroclaw - Warszawa - Krakow, 1968, s. 67-68.
69. Duridanov l. Thrakisch-dakische Sludien. I. Die thrakisch- und dakisch-baltischen Sprachbeziehungen (= Linguistique balkanique XIII, 2). Sofia, 1969.
70. Топоров В. Н. К фракийско-балтийским языковым параллелям. - В кн.: Балканское языкознание. М., 1973, с. 51, 52.
71. Pisani V. Indogermanisch und Europa. Mimchen, 1974, S. 51.
72. Топоров В. Н. К фракийско-балтийским языковым параллелям. II. - Балканский лингвистический сборник. М., 1977, с. 81 - 82.
73. Топоров В. Н. К древнебалканским связям в области языка и мифологии. - В кн.: Балканский лингвистический сборник. М., 1977, с. 43.
74. Топоров В. Н. Прусский язык. Словарь. I - К. М., 1980, с. 279.
75. Трубачев О. Н. Названия рек Правобережной Украины. М., 1968.
76. Топоров В. Н. Несколько иллирийско-балтийских параллелей из области топономастики. - В кн.: Проблемы индоевропейского языкознания. М., 1964, с. 52. и сл.
77. Pohl Н. D. Slavisch und Lateinisch (= Klagenfurter Beitrage zur Sprachwissenschaft. Beiheft 3). Klagenfurt, 1977.
78. Ademollo Gagliano M. T. Le corrispondenze lessicali balto-latine. - Archivio glottologico italiano, 1978, 63, p. 1. и сл.
79. Трубачев О. Н. Ремесленная терминология в славянских языках. М., 1966.
80. Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979.
81. Krahe Н. Die Sprache der Illyrier, I. Teil: Die Quellen. Wiesbaden, 1955, S. 8.
82. Krahe H. Sprache und Vorzeit. Heidelberg, 1954.
83. Georgiev V. I. Illyrier, Veneter und Vorslawen. - In: Linguistique balkanique, 1968, XIII, 1, c. 5 и сл.
84. Трубачев О. Н. Illyrica. - В кн.: Античная балканистика (в печати).
85. Katicic R. Ancient languages of the Balkans. Part I. The Hague - Paris, 1976, p. 64-65.
86. Golob Z. \"Kentum\" elements in Slavic. - Lingua Posnaniensis, 1972, XVI, c. 53 и сл.
87. Golob Z. Stratyfikacja slownictwa praslowianskiego a zagadnienie etnogenczy Slowian. - BS, 1977, XXXVIII, 1, s. 16 (Warstwa \"kentumowa\").
88. Mares F. V. The origin of the Slavic phonological system and its development up to the end of Slavic language unity. Ann Arbor, 1965, p. 24-25, 30-31.
89. Krahe H. Vorgeschichtliche Sprachbeziehungen von den baltischen Ostseelandern bis zu den Gebieten urn den Nordteil der Adria. - In: Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Abhandlungen der Geistes- und Sozialwissenschaftlichen Klasse. Mainz, 1957, № 3, S. 120.
90. Schmid W. P. Baltische Gewassernamen und das vorgeschichthche Europa. IF, 1972, Bd. LXXVII, S. 1 и сл.
91. Schmid W. P. Baltisch und Indogermanisch. - Baltistica, 1976, XII (2).
92. Schmid W. P. Alteuropaisch und Indogermanisch. - In: Probleme der Namenforschung im deutschsprachigen Raum. Darmstadt, 1977, S. 98 и сл.
93. Schmid W. P. Indogermanistische Modelle and osteuropaische Fruhgeschichte. - Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Abhandlungen der Geistes- und Sozialwissenschaftlichen Klasse. Jg. 1978, Nr. 1. Mainz - Wiesbaden, 1978.
94. Schmid W. P. Das Hethitische in einem neuen Verwandtschaftsmodell. - In: Hethitisch und Indogermanisch. Hrsg. von Neu E. und Meid W. Innsbruck, 1979, S. 232 - 233.
95. Трубачев О. Н. Лексикография и этимология. - В кн.: Славянское языкознание. VII Международный съезд славистов. М., 1973, с. 311.

О. Н. Трубачев

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:00 | Сообщение # 15
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
БГ-Знание.Ру
Скифы и русские

Аланы-сарматы, прямые потомки скифов, \"заселяли бескрайние пустоши Великой Скифии\" в 4в. н.э., сохраняя по прежнему политическую независимость; в источниках они упоминаются еще в 5-7 столетиях. Материальная культура южнорусских степей 1-го тысячелетия н.э. также обнаруживает большую преемственность по отношению к предшествующей эпохе. Те же самые курганы, те же клады... последний из которых, Перещепинский, датируется концом 7-го века н.э. В этом же столетии на территории Восточноевропейской равнины как-то вдруг \"сразу\", на огромной территории появляются культуры, которые археологи приписывают восточными славянами - русским; начиная с этого времени, имя \"Русь\" в современных источниках встречается постоянно.
Казалось бы, самых простых соображений достаточно, чтобы понять: аланы-сарматы и в раннем средневековье населяли тот же регион, что и прежде, но... до недавних пор считалось, что в это самое время они \"исчезли в неизвестном направлении\"! Все дело в том, что это была \"эпоха великого переселения народов\"; вот аланы куда-то и \"переселились\", - так уверяли нас.
Куда же на самом деле \"девались\" скифы=сарматьг=аланы, многочисленный народ, который еще в 4-5в. (свидетельство Аммиана Марцеллина) населял огромные просторы Великой Скифии до Дуная до берегов Ганга?..
...Разумеется, они никуда не \"исчезли\". Антропологические исследования показали, что в формировании современного русского типа главное значение имела именно \"степная\", скифская-сарматская компонента. Как утверждает академик В.П.Алексеев, \"НЕСОМНЕННО, ЧТО БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ НАСЕЛЕНИЯ, ПРОЖИВАВШАЯ В ЮЖНОРУССКИХ СТЕПЯХ В СЕРЕДИНЕ 1 ТЫС. ДО Н.Э. ЯВЛЯЕТСЯ ФИЗИЧЕСКИМИ ПРЕДКАМИ ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКИХ ПЛЕМЕН ЭПОХИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ\". А \"скифский\" антропологический тип, в свою очередь, обнаруживает преемственность по крайней мере со времен бронзового века (3-2 тыс. до н.э.)...
Подчеркнем, что этот вывод получен на основе современных научных методик, позволяющих различить антропологический тип не только двух разных народов, но и разных \"племенных\" групп внутри одного и того же народа. И все данные говорят об одном: современные русские - прямые потомки раннесредневековых аланов, \"античных\" сарматов, скифов железного века, киммерийцев эпохи поздней бронзы... наконец, \"ариев\" Древнеямной культуры!
Собственно говоря, ничего поразительно нового в этом нет. Сходство древних \"скифов\" и современных русских бросается в глаза как на сохранившихся изображениях, так и в описаниях современников. Все эти описания говорят об одном: довольно высокий рост, стройное и крепкое сложение, светлые глаза и волосы - русого оттенка, то есть типичные черты нордической белой расы.
Клавдий Гален (2в. до н.э.) писал о германцах, савроматах и \"всем скифском племени\", что у них волосы умеренно растущие, тонкие, прямые и русые, кожа мягкая, белая и лишенная волос. Аммиан Марцеллин об аланах, 4в. н.э.: \"Почти все аланы высоки ростом и красивы, с умеренно-белокурыми волосами\"... Прокопий Кесарийский о славянах, бв.: \"все они рослы и сильны, цвет лица имеют не совсем белый, волоса ни русые, ни вполне черные, но рыжеватые\"... Ибн-Фадлан о русских, 10в.:
\"И не видел я людей с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны\"...
Изображения \"скифов\", дошедшие до нас, еще более красноречивы. Так, Митридат Первый, основатель могущества Парфянской империи, в 141г. до н.э. признанный царем Вавилонии, если судить по его изображению на монетах, имел чисто русские черты лица. Мало того: он еще носил хорошо знакомую прическу \"под горшок\" с узкой лентой-повязкой и бороду... (в таком виде обычно изображают \"древнерусских мужиков\"). Кем же был этот Митридат, \"человек необыкновенной доблести\" (как писал о нем Помпеи Трог), и почему в России до сих пор так любят имя Дмитрий?...
Во время раскопок дворца в Нисе - древней столице Парфянского царства (совр. Туркмения) была найдена \"голова воина в шлеме\", представлявшая собой часть несохранившейся статуи.50 У него лицо русского богатыря из сказки - таким обычно рисуют Добрыню Никитича... На рельефном портрете скифского царя Скилура и его сына, найденном на развалинах Неаполя в Крыму еще в 1827г. (затем таинственно пропавшем и сохранившемся только в копии...) можно увидеть то же самое: русские, очень русские лица!
В Нисе был обнаружен выдающийся по художественным достоинствам женский скульптурный портрет, предположительно, изображавший \"амазонку\" Родогунду, парфянскую принцессу, ставшую женой одного из селевкидских царевичей.51 По свидетельству Полиена, в тот момент, когда Родогунда мыла волосы, к ней пришел вестник, сообщивший о восстании одного из подвластных народов. Не домыв волосы, Родогунда села на коня и повела в бой войско, поклявшись заняться прической только после победы, что и выполнила. С тех пор на печати парфянских царей чеканили ее изображение с распущенными волосами, с которыми обнаруживает сходство и скульптурный портрет из Нисы.
Греческий автор Филострат писал о прекрасной Родогунде:
\"Она приносит жертву богам и благодарность... она молится, чтобы боги и впредь дали ей побеждать врагов, как она победила их теперь... Глаза у нее, меняя свой цвет, от голубых переходят в темно-синие, получая свою веселость от данного настроения, свою красоту от природы, повелительный взгляд - от сознания власти\".52
Именно таков образ женщины на портрете из Нисы: реалистическая манера исполнения, утонченная красота и... чисто русские, притом великорусские, черты лица! А вот портрет круглолицей Динамии, царицы Боспорского царства (Крым-Тамань) на рубеже нашей эры, представляет несколько другой тип, скорее близкий современному украинскому - но тоже совершенно славянский...
В одном из курганов Южной Сибири (в кенотафе, не содержащем тела умершего, вероятно, \"пропавшего без вести\" на поле битвы) был обнаружен медальон с портретом покойного, у которого явно был европеоидный овал лица и выдающийся нос, но при этом - некоторая \"скуластость\" и \"косина\" в глазах. Эти черты характерны для коренных русских жителей Сибири и по сей день...
Короче говоря, дошедшие до нас портреты скифской эпохи передают не просто русский антропологический тип, но и его характерные местные подтипы, существующие и поныне. И одежда \"скифов\" не слишком сильно отличалась от той, которую носили русские чуть ли не до 20-го века. Мужской костюм, если судить по сохранившимся настенным фрескам, изображениям на золотых украшениях, вазах, состоял из длинной рубахи, кафтана с поясом и часто длинными откидными рукавами, плаща-накидки с застежкой на груди или одном плече, широких шароваров или, наоборот, узких штанов, заправлявшихся в мягкие кожаные сапоги. Мужская прическа: обязательная борода, довольно длинные волосы у причерноморских скифов, но короткая стрижка у сарматов и стрижка \"под горшок\" у среднеазиатских саков и парфян.
Казалось бы, самый простой костюм, встречающийся у многих народов; но на самом деле в древности мало кто носил такой привычный теперь предмет мужского туалета, как \"штаны обыкновенные\". Достаточно вспомнить \"цивилизованных\" римлян и греков, разгуливающих в коротких туниках-распашонках (а ведь зимой и в Италии не жарко!), чтобы понять, почему все-таки ни греческие, ни римская армия не смогли прорваться в русские степи... Для сравнения, стоит напомнить, что \"штаны длинные, обыкновенные\" в Западной Европе носят всего лишь последние два столетия (в средние века предпочитали чулки, а с 16в. - чулки с короткими шортиками).
Как следует при скифском образе жизни и как свидетельствуют источники, женщины часто носили такой же \"брючный костюм\", как и мужчины (так изображали амазонок на греческих вазах). Но \"для красоты\" скифские и сарматские женщины одевались все же в длинные платья. Платья эти украшались вышивками, бисерными обшивками на груди, рукавах и подоле, бусами, пуговицами; шились из доморощенной шерсти и из импортной парчи.53
Обыкновенное платье: что в нем удивительного?.. Но опять-таки следует напомнить, что в южных странах древности носили не кроеные платья, а драпировки из цельного куска ткани* одежду типа индийского сари или греческого хитона. На востоке Азии издавна одевались в халаты. Северная и Западная Европа питала пристрастие к рубашкам с юбками и одежде типа сарафана. Выходит, никто, кроме сарматских женщин, \"настоящих\" платьев не носил... вплоть до средних веков!
Но традиционный русский женский костюм, как мы его себе представляем, не связан с сарматским платьем?... Это смотря в каких областях. На севере и западе - в самом деле нет, там \"прижились\" сарафан и юбка. А вот на юге, в казачьих регионах... Хорошо известно, что южнорусский (казачий) женский костюм представляет собой именно платье, украшенное вышивками, бисером, тесьмой и т.д. Самое обыкновенное платье, покрой которого возник, очевидно, намного раньше, чем \"западная\" мода на этот вид одежды докатилась до Москвы (18в.). Надо полагать, ЮЖНОРУССКИЙ ТИП ЖЕНСКОГО ПЛАТЬЯ ВОСХОДИТ ЕЩЕ К САРМАТСКОЙ ЭПОХЕ...
Оказывается, древние скифы и сарматы не только выглядели так же, как русские - они так же причесывались и одевались, причем \"сарматский\" тип одежды лучше сохранилась именно в южнорусских, степных областях. А что же другие традиции материальной культуры?
Точно так же, как тип одежды, поразительную преемственность обнаруживают и другие бытовые предметы и произведения прикладного искусства. Совпадает то, чего нельзя подделать, чего нельзя заимствовать: не столько техника, сколько неповторимый стиль, узоры. \"В жилых помещениях [скифской столицы Крыма - Неаполя] находили красивые пластинки из резной кости, которыми украшались скифские ларцы. УЗОРЫ, С ЛЮБОВЬЮ ВЫПОЛНЕННЫЕ СКИФСКИМИ НАРОДНЫМИ РЕЗЧИКАМИ, ЖИВО НАПОМИНАЮТ ПО СВОЕМУ ХАРАКТЕРУ РУССКУЮ РЕЗЬБУ ПО ДЕРЕВУ\".
Особенно хорошо связь с сарматской эпохой прослеживается в материальной культуре населения средневекового Черниговско-Северского княжества. Здесь древние традиции сохранялись в неприкосновенности. Так, женские украшения-височные кольца - в северском княжестве, в отличие от других регионов Киевской Руси, выполнялись в форме спирали. Известно, что спиралевидные украшения самых разных видов-кольца, браслеты - широко использовались сарматскими \"амазонками\"...
Височные кольца (служившие для поддержки прически в виде длинных кос, уложенных вокруг головы, и головного убора) считаются самыми характерными, \"типично славянскими\" вещами раннего средневековья. Но не стоит забывать, что такие же кольца обнаружены среди вещей сарматских кладов античной эпохи. Более того, древнейшие височные кольца в Южной России датируются еще бронзовым веком - началом 2 тыс. до н.э.!
Скифское изобразительное искусство оказало самое существенное влияние на культуру средневековой Руси в целом-не только ее южной части. Это влияние сказалось опять-таки не столько на технике, сколько на глубоко оригинальном стиле, который повторить, находясь вне традиции, практически невозможно.
Так, \"портретные рельефы, найденные на городище (Неаполя), в особенности изображение юного Палака (сына царя Скилура) на коне, отличаются самобытным характером. Они чем-то напоминают ПОЗДНЕЙШИЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ ГЕОРГИЯ ПОБЕДОНОСЦА В ДРЕВНЕРУССКОМ ИСКУССТВЕ... У одного из военачальников (погребенного в мавзолее Неаполя) был найден резной камень из тёмнокрасного сердолика в форме скарабея... На оборотной его стороне с необыкновенным искусством вырезана портретная голова бородатого скифа в высокой шапке. ЕГО ОБЛИК БЛИЗОК К ОБРАЗАМ ДРЕВНЕРУССКИХ КНЯЗЕЙ\".
Важнейший \"этнографический\" критерий - это жилище. Тип его народы способны сохранять постоянным, даже переселившись в совершенно иные природные условия. Судя по раскопкам, в городах типа Неаполя - столицы крымского царства - скифы жили в добротных каменных домах с черепичной крышей; изображения их сохранились на росписях. Скифский дом представлял собой
\"жилище с двускатной крышей, навесы которой защищают стены от стока воды. На коньке крыши вертикально поставлена стрела, по сторонам ее как бы вырезанные из дереве головы двух коней, обращенные мордами в разные стороны. Все это живо напоминает нам РУССКУЮ ИЗБУ С ТАКИМИ ЖЕ РЕЗНЫМИ КОНЬКАМИ НА ТАКОЙ ЖЕ КРЫШЕ\".
Далеко от солнечного Крыма, на другом конце Великой Скифии - на Алтае - строили дома того же типа, только не из камня, а из дерева. Классическая рубленая изба была основным жилищем древних сибиряков. Уже один тип жилища предполагает оседлость и полностью исключает непрерывное \"кочевание\"! А как же знаменитая степная юрта? Оказывается, и она была изобретена скифами - но применялась только во время летнего сезона, в качестве своего рода походной палатки...
Одним из самых \"надежных\" критериев принадлежности той или иной археологической культуры какому-либо этносу является \"керамический\". Проще говоря, форма обыкновенной бытовой глиняной посуды остается неизменной, если народ вообще сохраняет свою культурную традицию. Без труда можно убедиться, что лепная керамика сарматской эпохи обнаруживает поразительное сходство с русской средневековой. Впрочем, что средневековой - даже сейчас еще можно встретить ее наиболее распространенные типы: кувшин обыкновенный (с выпуклыми боками и горлом, расширяющимся кверху - так называемый \"глечик\"), горшок обыкновенный (полусферический, или скорее яйцеообразный), миска обыкновенная... Традиции же сарматской керамики уходят вглубь тысячелетий. В сущности, основной тип ее, яйцеообразный горшок, оставался почти неизменным со времен Днепре-Донецкой культуры 5 тыс. до н.э.
С одной стороны - поразительное постоянство антропологического типа населения степей Южной России, с Другой - такая же стойкая преемственность материальной культуры. И все это хорошо прослеживается, начиная от раннего средневековья, вплоть до эпохи бронзы, а то и неолита (4-5 тыс. до н.э.). Никаких \"разрывов\"! Может ли быть, что южнорусские степи все это время заселяли розные народы?
Конечно же, нет. И есть надежные доказательства, что сами жители южнорусских степей помнили родство, поддерживая связь со своими предками. Хорошо известно, что, начиная примерно с 3000г. до н.э., в России был принят обряд погребения под курганами. Несмотря на перемену некоторых деталей, этот обряд сохранялся вплоть до раннего средневековья (когда был известен у \"исторических\" славян), и исчез только с принятием христианства.
Но главное даже не в этом. Дело в том, что курганные могильники разных эпох возводились, как правило, в одних и тех же специальных местах, один подле другого; так возникали целые \"города\" мертвых, поражающие своей древностью и преемственостью более, чем египетские пирамиды. Или же в одном и том же кургане делались \"впускные\" погребения - и это продолжалось на протяжении тысячелетий!
Так, в группе курганов на р. Понуре (Калининский район Краснодарского края) представлены погребения от ранней бронзы (Ямная культура 3 тыс. до н.э.) до половцев включительно, причем в кургане Малаи 1 имеются последовательные погребения ранней и поздней бронзы, а в кургане Греки 1 - от раннего железа и сарматских катакомб до половцев. В \"Царском кургане\" у хут. Лебеди (того же района), возведенного еще в эпоху Ямной культуры, произведены впускные погребения железного века и средневековья...
В группе курганов у с. Грушевского (Ставропольский край) представлена эпоха бронзы (начиная с Ямной культуры), скифы, сарматы, половцы. В курганах на р. Быстрой (междуречье Дона и Северского Донца), возведенных в эпоху средней бронзы (катакомбная культура), произведены впускные захоронения сарматов. Среди курганов у хут. Красноармейского (Ростовская область) древнейшие - ямные (ранняя бронза), затем-катакомбные, сарматские, печенежские.
В одном и том же кургане у Черкасской стоянки (Павловский район Воронежской области) обнаружены 3 погребения ямной, 7 катакомбной и 4 срубной культур; могильник непрерывно функционировал почти 2 тысячи лет. В Курской области найдены группы курганов, в которых представлены последовательные захоронения от эпохи бронзы до средневековых славянских.
Постоянство и преемственность погребального обряда на протяжении тысячелетий подтверждают, что жители южнорусских степей рассматривали своих предшественников как непосредственных предков. При смене этнического состава населения или даже просто при сильном культурном \"разрыве\" (каким было, например, принятие христианства) такое постоянство было бы невозможно. Одни и те же религиозные убеждения и традиции поддерживались в России по крайней мере на протяжении 4 тысяч лет, включая \"историческую\" славянскую эпоху раннего средневековья.
На протяжении тысячелетий поддерживались не только города мертвых, но и города живых. Так, многослойные селища в долине Оскола обнаруживают слои начиная с эпохи бронзы до средневековья и даже... 17-18вв.! Воргольское городище (Елецкий район Липецкой области) представляет материалы эпохи бронзы, раннего железа, славяно-русского времени, городища в бассейне Сейма (Курская область) - от раннего железа до славянской Роменской культуры. И так далее, и так далее...

Итак, все \"классические\" археологические критерии указывают на преемственность культуры населения средневековой Руси (по крайней мере ее южных областей) по отношению к степной культуре эпохи бронзы и железного века!
Не приходится удивляться поэтому, что \"нравы и обычаи\" скифов, известные из современных источников, удивительно напоминают славянские. Судя по описаниям Геродота (История, 4, 62-74), скифы любили попариться в баньках, поклонялись мечу как символу бога войны, возводили курганы над могилами умерших вождей; скрепляя договор, пили вино с кровью; предсказывая будущее, гадали на ивовых прутьях и липовом мочале. Все эти обряды известны и у средневековых славян! Правда, скифский обычай снимать скальп с поверженного врага и отделывать его череп в форме чаши в позднейшие времена \"вышел из моды\", но это можно приписать воздействию христианства (точно так же, как и прекращение курганных захоронений).
Социальное устройство и особенности нравов скифов практически неотличимы от славянских (известных по источникам раннего средневековья). Та же территориальная община, состоящая из лично свободных полноправных людей, то же отвращение к рабству. Равенство прав мужчин и женщин, вплоть до несения последними военной службы (еще в 7-м веке Константинополь штурмовали \"славинки\", еще в 10-м веке в войске Святослава были женщины!). Правда, в Средние века славянским женщинам, как некогда сарматкам, уже не приходилось убивать врага, чтобы получить право выйти замуж; но и тут, вероятно, сказалось \"смягчающее\" влияние христианства...
Большое сходство, наконец, имеет скифский и средневековый славянский тип экономики. Как показывают археологические исследования и как свидетельствуют беспристрастные источники, скифы были отнюдь не \"варварами-кочевниками\", но оседлыми (хотя и подвижными) скотоводами и земледельцами, искусными металлургами, строителями городов, мало отличаясь в способе ведения хозиства от своих потомков-славян.
Какой из всего этого следует вывод?...
Предоставим сделать его П.Н.Шульцу, руководителю Тавро-скифской археологической экспедиции Института истории материальной культуры АН СССР, ведшей с 1945г. раскопки Неаполя Скифского:
\"...Скифы представлялись многим дикими кочевниками, не знавшими городов и городской культуры, не имевшими своего государства. Некоторые дореволюционные и зарубежные ученые считали, что скифы - это кочевые орды не то монгольского, не то иранского происхождения. Считали, что скифы существовали на протяжении пяти-шести веков, а после войн с Диофантом, полководцем царя Митридата Понтийского, они якобы пропали неизвестно куда и как.
Разве могла внезапно исчезнуть такая большая и могущественная народность, о многочисленности, смелости и непобедимости которой много и единодушно писали древние авторы?

Раскопки советских археологов на Днепре, Буге, Днестре, на Дону, Кубани и в особенности раскопки Неаполя Скифского полностью опровергают эти неправильные, лженаучные представляения о скифских племенах. Скифы никуда не исчезали и не пропадали...
Скифы создали не только свое государство, но и свою городскую культуру. Мы знакомимся в Неаполе с памятниками скифской архитектуры, с его мощными оборонительными стенами и башнями, с исключительно интересным мавзолеем, парадными сооружениями, украшавшимися скульптурами, с его жилыми оштукатуренными домами, крытыми черепицей....
Но особенно важно то, что В ХАРАКТЕРЕ СКИФСКИХ ПОСЕЛЕНИЙ И ЖИЛИЩ, В ПОГРЕБАЛЬНОМ ОБРЯДЕ (ОБЫЧАЙ ХОРОНИТЬ В КРУГАНАХ И ЗАКАЛЫВАТЬ БОЕВОГО КОНЯ), В СКИФСКИХ РОСПИСЯХ, В ПРЕДМЕТАХ РЕМЕСЛА, В ЧАСТНОСТИ В ПОСУЛЕ, ДЕРЕВЯННОЙ РЕЗЬБЕ, ОРНАМЕНТЕ, В ОДЕЖДЕ, МЫ НАХОДИМ ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ ОБЩИХ ЧЕРТ С КУЛЬТУРОЙ И БЫТОМ ДРЕВНИХ СЛАВЯН.
Становится все яснее, что скифские земледельческие племена, наряду с другими народностями и племенами Восточной Европы, сыграли свою роль в процессах формирования восточного славянства и что древнерусская культура вовсе не создана варягами или пришельцами из Византии, как об этом твердили заграничные псевдоученые.
РУССКАЯ НАРОДНОСТЬ И КУЛЬТУРА ИМЕЮТ ГЛУБОКИЕ МЕСТНЫЕ КОРНИ, УХОДЯЩИЕ В ГЛУБЬ ВЕКОВ, и тут уместно вспомнить слова М.В. Ломоносова о том, что среди \"ДРЕВНИХ РОДОНАЧАЛЬНИКОВ НЫНЕШНЕГО РОССИЙСКОГО НАРОДА... СКИФЫ НЕ ПОСЛЕДНЮЮ ЧАСТЬ СОСТАВЛЯЮТ\".
Скифы и сарматы были прямыми, физическими предками русских, и неудивительно, что потомки носили ту же одежду, строили такие же дома и лепили такие же горшки, как и их предки...

Н. В. Васильева

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:02 | Сообщение # 16
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Спорные вопросы ранней истории Киевской Руси

Прошло целое тысячелетие, а открытие Руси продолжается и сегодня. Это естественно. Столь крупное и многомерное историческое явление, каким являлась Киевская Русь, привлекло к себе внимание многих поколений историков. И каждое из них вносит в дело его постижения свою посильную лепту. В целом исследователи воссоздали достаточно полный и объективный образ государства восточных славян, возникшего в результате их длительной политической и социально-экономической эволюции, обогащенной достижениями соседних народов. Киевская Русь развивалась в рамках общих закономерностей историко-культурного процесса средневековой Европы, в котором каждый народ принимал участие, прежде всего, собственными культурными традициями. Древнерусский народ создал яркую и самобытную культуру, выступил фактически соавтором многих достижений мировой цивилизации.
Вместе с тем наряду с традициями научно-объективного освещения истории и культуры Киевской Руси есть и другие, в которых внутренние закономерности развития подменяются внешними случайностями. В их основе лежит византийский стереотип удивления, который неизбежно влечет за собой поиск маленького чуда. Исходным в исследовании некоторых историков-медиевистов Запада является тезис неспособности восточных славян к социальному и политическому саморазвитию: «Не может быть, чтобы Киевскую Русь создали сами славяне». И начинаются поиски наставников, которым можно было бы перепоручить роль создателя восточнославянской государственности. Они приводят к самым различным результатам, часто взаимоисключающим. В роли восточнославянских культуртрегеров выступают греки, хазары, норманны и пр.
В 1982 г. на Международной конференции «Славянская культура и мировой культурный прогресс», организованной в Минске Международной ассоциацией распространения и изучения славянских культур при ЮНЕСКО, с пленарным докладом выступил профессор из ФРГ Г. Ротте. Он предложил глобальную периодизацию славянской истории. Главная его идея заключалась в том, что на всех этапах (а он их выделил семь), славяне всегда имели своих поводырей, сначала византийцев, потом скандинавов, хазар, а с XII в. немцев. Восточные славяне вышли на историческую арену поздно и без собственных культурных традиций, а культура Киевской Руси представляла собой простой симбиоз культурных элементов Византии, Хазарии, Скандинавии. Успешное ее развитие, согласно немецкому ученому, зависело от того, насколько удавалось сохранить и развить те пласты европейских культур, которые стали своими собственными.
В последнее время с рядом работ, обосновывающих идею хазарского происхождения Киевской Руси, выступил профессор Гарвардского университета (США) О. Прицак. Обвинив летописца Нестора в необъективности и сравнив его с современным политическим пропагандистом, он заявил, что «новейшему историку Украины и Восточной Европы следует наконец освободиться от пристрастий автора ПВЛ и не идентифицировать Русь с полянами для середины Х в., а вместе с тем проститься с концепцией славянского (полянского) происхождения Руси». Эти слова написаны в начале 70-х гг. XX ст., а в конце 80-х профессор О. Прицак с такой же легкостью, о чем речь ниже, распростился и со славянским происхождением полян, объявив их хазарами.
Когда-то один из лидеров современного норманнизма, утверждавшего приоритет скандинавов в развитии древнерусской государственности, А. Стендер-Петерсон под давлением археологических фактов, полученных широкими археологическими исследованиями древнерусских городов, вынужден был признать, что все аргументы норманнистов биты. Удивительно, но это признание привело его не к отказу от ложной теории, а к призыву искать для нее новые аргументы. Призыв был услышан. В работах Г. Арбмана, Э. Оксенстиерны, Т. Капелле, Г. Штокля и других западных историков норманнизм получил новые импульсы. Старая идея излагается в них при помощи того же манипулирования археологическими и письменными источниками, правда, уже не выступает в своей прежней категоричной однозначности. Варяги объявляются одной из ведущих сил, участвовавших в государственном строительстве на берегах Волхова и Днепра. Справедливости ради следует отметить, что аналогичный подход к проблеме характеризует и работы некоторых советских исследователей.
В искусственных конструкциях историков, отстаивающих идею иноземного начала или благотворного импульса в создании Киевской державы, нет не только ответа, но даже и постановки вопроса, почему в среде кочевого хазарского и поморо-скандинавского мира наблюдались тенденции политической консолидации, а в восточнославянском обществе с его древней оседло-земледельческой культурой нет. И как это хазарам или скандинавам удалось создать для восточных славян то, чего они оказались не в состоянии создать для самих себя на своих землях. «Откуда есть пошла Русская земля». Этот вопрос, поставленный еще летописцем Нестором в конце XI или начале XII в., продолжает волновать исследователей и сегодня. И нельзя сказать, что все здесь уже для нас ясно и не требует дальнейших исследований. Спор историков о том, кто были русы и где их следует локализовать, начавшийся более 200 лет назад, продолжается. Он обусловлен характером источников. В большинстве своем (особенно иностранные) они содержат свидетельства не очень конкретные и далеко не однозначные. Выборочное их использование породило теории о южном и северном происхождении этнонима «Русь»: компромисную — о двойном (южном и северном), теорию социального содержания этого термина, обозначавшего якобы первоначально только знать, но не весь народ.
Посмотрим, какие сведения для решения этого вопроса содержатся в древнерусских летописях. При этом необходимо учитывать, что начальное древнерусское летописание, в том числе «Повесть временных лет», подвергалось неоднократной редакторской правке. Известно, что около 1118 г. такую редакцию осуществил сторонник Мстислава, после чего в летописи появился сильный норманнский акцент. Это, разумеется, исказило первоначальный текст и затруднило поиск оригинальных известий, но, к счастью, редактор был не очень прилежный и кое-что из написанного предшественниками оставил без изменений. Так, в статье 898 г. читаем: «БЪ единъ языкъ словЪнескъ: словЪни, иже сЪдяху по Дунаеви, их же прияша угри, и морава, и чеси, и ляхове, и поляне, яже нынЪ зовомая Русь». Немногим ниже в тексте этой же статьи, невообразимо сложном и противоречивом, находим такую сентенцию: «А словеньскый языкъ и рускый одно есть».
Историки, отстаивающие мысль о северном происхождении названия «Русь», также аппелируют к авторитету «Повести временных лет». Обычно они цитируют следующее ее место: «И бЪша у него (Олега.— П. Т.) варязи и словЪни и прочини прозвашася русью». Но при этом почему-то забывают отметить, что чудесное превращение северных пришельцев в русов происходит только после того, как они оказываются в Киеве. До этого летопись именует их варягами, чудью, словенами и др. Возникает здесь и еще один вопрос. Если название «Русь» уже в IX в. посредством тесных «славяно-финно-скандинавских контактов могло появиться только в среде этого смешанного населения», то почему Олег провозгласил «матерью городов руских» не какой-либо северный город, скажем Ладогу или Новгород, находившийся в центре этой Северной Руси, а Киев, располагавшийся от нее за тысячу километров. И как могло случиться, что письменные источники нигде не отразили название «Русь» применительно к северо-русскому населению.
Летописец и позже будет хорошо отличать Русь от варягов и даже словен. В 1015 г. Ярослав выступил из Новгорода на Киев с тысячью варягов и прочими воями. Святополк вышел ему навстречу «пристрой бсщясла вой, русь и печенЪгь». После утверждения на киевском столе уже Ярослав становится обладателем руской (читай — киевской) дружины. Для похода против Святополка и Болеслава польского «Ярославь же, совокупивъ Русь, и варяги и словЪнЪ».
Еще более показательны в этом плане свидетельства древнерусских летописей XII—XIII вв. В них понятия «Русь» или «Руская земля» выступают в двух значениях — широком, относившемся ко всем восточнославянским землям, входившим в состав Древнерусского государства, и узком, применявшемся только к южной части этих земель, то есть Киевщине, Черниговщине, Переяславщине.
Так, Юрий Долгорукий выступил с войском из Ростово-Суздальской земли «в Русь», то есть в Киев. Изяслав Мстиславич, вынужденный оставить Киев, ушел с «Руской земли» на Волынь, а затем снова вернулся на «Рускую землю». Передавая в 1148 г. сыну Юрия Долгорукого Ростиславу город Божский, Изяслав Мстиславич ставит ему следующее условие: «а ты постерези земл\'Ь Руской оттол\'Ь».
Изгнанный за несоблюдение этого ряда, Ростислав идет в Суздаль и говорит отцу: «Слышаль есмь, оже хощеть тебе вся Руская земля». Юрий Долгорукий в обиде за себя и своего сына воскликнул: «Тако ли мне части нЪту в Руской земли, и моимъ дЪтемъ?».
Святослав Всеволодович после похода на город Дмитров, «возвратися опять в Русь». После убийства Андрея Боголюбского владимирские бояре говорили: «князь наш убьен, а детей у него нету, сынок его в Новгороде, а братья его в Руси». Новгородцы также понимали под «Русью» Киев и Киевскую землю. В летописной статье 1135 г. говорится: «иде в Русь архиепископ Нифонт». В 1142 г. новгородское посольство было задержано «в Руси» (в Киеве) до тех пор, пока оно не дало согласия на вокняжение в Новгороде князя Святослава . Изгнанный из Новгорода, князь Святослав \"идущу в Русь к брату\".
Всеволод БольшоеГнездо направил в 1195 г. своих послов к великому киевскому князю Рюрику Ростиславичу со следующим посланием. «Вы есте нарекли мя во своемь племени во ВолодимерЪ старЪишаго, а нынЪ сЪдЪл еси в Киев\'Ь, а мне еси части не учинилъ в Руской земЪ». Посланный в 1223 г. в помощь южнорусским князьям против монголо-татар с ростовским полком, Василий Константинович не успел «к ним в Русь».
Подобное цитирование можно продолжить, но вряд ли в этом есть необходимость. И приведенных свидетельств достаточно, чтобы убедиться в том, что «Русь» в узком значении слова — это земли между Десной на севере, Сеймом и Сулой на востоке, Росью и Тясменем на юге, Горынью на западе. Другими словами, это те самые земли, где сидели когда-то поляне, северяне и древляне, составившие основу раннегосударственного образования «Русь». Характерно, что именно в этом регионе сохранилось больше всего гидронимов и топонимов, связанных с названием «Русь» — Рось, Россава, Роставица, Ростовец и др. Когда на Руси появилось несколько городов с названием Переяславль, первый из них, давший название остальным, стал называться Переяславлем-Руским.
Вряд ли можно сомневаться в том, что поздние летописные свидетельства возродили память и очертили нам ту первоначальную Русь, которая положила начало Древнерусскому государству. Видимо, и Константин Багрянородный, говоря о «Внутренней Руси», имел в виду именно этот регион. Искать ее на далекой северо-восточной окраине славянского мира, в междуречье Волги, Которосли и Трубежа, как это пытается делать О. Прицак, или же на севере, между Новгородом и Старой Ладогой, по Д. А. Мачинскому,— бессмысленно. В Идриси этот северорусский регион совершенно четко обозначен термином «Внешняя Русь», что равно аналогичному определению Константина Багрянородного.
Отождествив первоначальную Русь с островом Русов, и разместив его на севере ИЛИ на северо-востоке Руси, оба исслeдователя слишком вольно толковали письменные источники. Д. А. Мачинский, понимая, что свидетельства арабских авторов трудно соотнести с Ильменско-Ладожским регионом, выходит из положения тем, что объявляет их позднейшими пересказами древнего оригинального известия об острове Русов, дополненными подробностями, отражающими исторические реалии Южной Киевской Руси. Случилось это потому, что в 882 г. социальное ядро Ильменско-Ладожской Руси мигрирует на юг, «руский домен» перемещается в Среднее Поднепровье, а вместе с ними мигрируют и сведения источников. Правда, уже через 40 лет, согласно Д. А. Мачинскому, социальный центр Руси возвращается на север, и не понятно, почему, следуя его логике, свидетельства восточных авторов этого времени не дополнились подробностями, отражавшими реалии Северной Руси.
Тезис мигрирующего социального центра, выдвинутый О. Прицаком и поддержанный Д. А. Мачинским, несостоятелен. Ранние очаги государственности возникли практически одновременно в нескольких наиболее развитых регионах славянского мира. История возникновения и формирования древнейших княжеств Киевской Руси является ярким подтверждением этого. Более быстрыми темпами процесс сложения социально-классовых структур проходил в Среднем Поднепровье, где традиции государственности были известны уже в скифское время. И не случайно именно Среднее Поднепровье оказалось в центре формирования единого Дневнерусского государства и его народности. Попытки оспорить этот очевидный исторический факт, сопряженные, как правило, с необходимостью авторского переосмысления источников, заведомо обречены на неудачу. Парадоксальная оригинальность построений не способна разрушить историческую истину.
Б. А. Рыбаков полагает, что союз славянских племен Среднего Поднепровья принял имя одного из объединившихся в нем племен — народа Рос (или Рус), известного еще в VI в. далеко за пределами славянского мира. Произошло это, видимо, уже в конце VIII — начале IX в., и не случайно «Русь» как страна и народ неоднократно упоминается в это время арабскими и византийскими писателями.
Хронологически наиболее раннее упоминание названия «Рус» в арабской литературе принадлежит среднеазиатскому ученому IX в. ал-Хорезми. В своем географическом сочинении «Книга картины земли», написанном между 836—847 гг., он упоминает реку Друс (Данапрос — Днепр), которая берет начало с Русской горы (Джабал-Рус). Ибн Хордадбех, написавший в 80-е гг. IX в. «Книгу путей и стран», указывал: «Если говорить о купцах ар-Рус, то это одна из разновидностей славян. Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи из самых отдаленных [окраин страны] славян к Румийскому морю. Владетель ар-Рума взимает с них десятину. Если они отправляются по Танаису — реке славян, то проезжают мимо Хамлиджа, города хазар. Их владетель также взимает с них десятину». В сочинении неизвестного автора IX в. «Худул ал-Алам» говорится, что «страна русов находится между горой печенегов на востоке, рекой Рутой на юге и славянами на западе. Царя их зовут Хакан русов».
Ибн Хордадбех отметил, что по утверждению русов, они христиане. Сведения, подтверждающие это, находятся в «Житии Стефана Сурожского», в котором рассказывается о походе «новгородского» князя Бравлина в Крым, взятии города Сурожа и крещении там князя русов. Не исключено, что вместе с Бравлином приняла крещение и его дружина. Поход русов в Крым исследователи датируют концом VIII — началом IX в.. Он, как и все последующие походы киевских князей на Византию, преследовал прежде всего цель утверждения Руси на черноморских экономических рынках и преодоление сопротивления империи. О том, насколько успешными были эти ранние военные экспедиции, видно из того, что «Румийское море» стало называться «Руским». «А ДнЪпръ втечеть в Понетьское море треми жереломъ, еже море словеть Руское».
Среди аргументов, использующихся для доказательства северного происхождения названия «Русь», неизменно присутствует свидетельство Бертинской хроники епископа Пруденция 838— 839 гг. о посольстве русов. Придя в Константинополь к императору Феофилу, послы отрекомендовались представителями народа Рос («Rhos»), посланными от Хакана («Chacanus») «ради дружбы». Однако, при разбирательстве в столице Франкского королевства Ингильгейме неожиданно выяснилось, что они собственно не русы, но шведы (свеоны). Многим это признание послов кажется неотразимым аргументом в пользу северного происхождения названия «Русь», на самом же деле вывод здесь может быть скорее обратный. Уточнение послов весьма примечательное. Тождество норманнов и руси, на чем так упорно настаивают современные сторонники северного происхождения последней, оспорено самими шведами. Они действительно не были русами, но находились у них на службе и в данном случае совершенно справедливо рассматривали себя их представителями. Шведы будут входить в состав посольств русов в Константинополе и позднее, например, при Олеге и Игоре, но их этническое происхождение не может иметь прямого отношения к характеристике государства, от имени которого они выступали.
В последнее время некоторые исследователи, в том числе и советские, в вопросе происхождения названия «Русь» вновь вернулись к старой филологической точке зрения, связывавшей его этимологию с финским «Ruotsi» со значением «Швеция». Но кроме некоторого созвучия, в словах этих мало общего, как бы искусно не пытались их сроднить. Крупнейший польский историк X. Ловмянский, которому принадлежит наиболее обстоятельное и полное исследование этого вопроса, считает, что лингвисты, выводившие слово «Русь» из «Ruotsi», превысили границы своих исследовательских возможностей. Оба названия могли развиваться в это время независимо одно от другого, Название «Русь», согласно ученому, первоначально имело географический смысл и исконно определяло территорию Среднего Поднепровья. В процессе образования здесь государства оно стало его названием, а позже, видимо, приобрело также этническое и социальное значение.
Внимательное и непредвзятое чтение летописи, даже в исправленном летописцем Мстислава Владимировича виде, не дает основания видеть в названии «Русь» нечто чуждое для восточных славян, привнесенное в их жизнь только в IX—Х вв. Наоборот, тот факт, что название это быстро распространилось на весь восточнославянский мир, указывает на древние традиции его бытования в этой среде. Независимо от происхождения, в период восточнославянской политической и этнокультурной консолидации, название «Русь» отождествлялось с названием «славяне». Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, в каком смысле летопись употребляет выражения «Руские грады», «мы от рода Руского», «Русин» и др. Нет сомнения, что уже в IX— Х вв. бывшие межплеменные союзы восточнославянских племен — поляне, древляне, северяне, кривичи, волыняне, дреговичи, уличи, дулебы, словене и др.— слились в крупную этническую общность — народность, получившую название «рода руского», «Руси».
Среднее Поднепровье не единственное место, где источники называют русов. Они известны в Прибалтике (о-ов Рюген), Подунавье (Рутенская марка), Тюрингии и Саксонии (Рейсланд), Прикаспии и даже в Северной Африке («русская» колония в Сирии). Можно, конечно, допустить, что в результате каких-то событий единый народ рассеялся по миру. Но до сих пор никто не сумел этого доказать. Неопределенной остается изначальная этническая природа руссов — рутеннов, а также их прародина. Выводы, построенные на сходном звучании названий, крайне ненадежны.
А. Г. Кузьмин самой важной «Русью» считает Дунайскую, отождествляя упоминаемый в источниках V—VIII вв. Ругиланд (или Ругию) с Рутенской маркой Х—XIII вв. Именно отсюда, по его мнению, «Повесть временных лет» выводила полян — русь и всех славян. Здесь необходимо только заметить, что прежде чем расселиться с Дуная по равным землям, славяне пришли туда. «По мнозЪхъ же времянъх сЪли суть словЪни по Дунаеви, гдЪ есть ныне Угорська земля и Болгарьска. И от тЪхъ словЪнъ разидошася по землЪ» (ПВЛ, ч. 1, с. 11).
Киевская Русь и хазары. Положение Ф. Энгельса о том, что государство является продуктом внутреннего развития общества, подтвержденное всем ходом исторического развития, кажется, трудно оспорить. В большинстве случаев его и не оспаривают. Но если речь идет о восточных славянах, то вывод классиков марксизма нередко подвергается сомнению. В первом томе многотомной работы «Происхождение Руси» профессор О. Прицак пришел к весьма оригинальному заключению, что «идеи государственности не возникают спонтанно, но переносятся из одного региона в другой, а ее носителями и основателями государств являются купцы и воины, наиболее рано выделившиеся в профессиональные группы населения». Из последующего изложения видим, что во Францию или Германию, а также Хазарию государственность все же не была привнесена, но родилась там спонтанно. А вот в среду восточных славян — была, да еще сразу с двух сторон, с запада и востока. Некое торговое объединение «Русь», возникшее где-то в Галлии, устремило свои интересы на восток. В это же время (около середины VII в.) аналогичное объединение восточных купцов устремило свои интересы на запад. Два потока столкнулись на Волге и общими усилиями создали Древнерусское государство. Изначально оно состояло из двух частей: северной, где хозяевами положения были вендские и готские кланы, и южной, где господствовали авары, болгары, хазары.
А где же славяне? Их как-будто и вовсе не было. Когда-то О. Прицак приложил много труда, чтобы доказать ошибочность концепции славянского (полянского) происхождения Руси, теперь же аналогичная участь постигла и полян. Они, оказывается, тоже не славяне, но хазары. В недавно вышедшей работе, посвященной публикации так называемого киевского письма Х в., О. Прицак отвел значительное место доказательствам идентичности полян и хазар. На эту мысль навело историка содержание киевского письма, которое написано хазарским евреем и содержало несколько хазарских имен и названий.
Казалось бы, простая вещь. В хазарско-еврейском документе, написанном в Киеве в начале Х в., имеются хазарские имена. Следуя нормальной исследовательской логике, можно сделать вывод, что Киев в это время поддерживал отношения с Хазарией и в нем проживали выходцы оттуда. Но в таком утверждении нет ничего оригинального. К нему можно придти и без вновь открытого документа. Хотя бы на основании свидетельств «Повести временных лет», сообщившей нам о киевском урочище «Козаре» (местность, где проживали восточные купцы). Но это, если следовать обычной логике. А если необычной? Тогда получается нечто совсем другое. Киев становится хазарским городом, построенным не ранее первой половины IX в. на западной границе Хазарии, проходившей по Днепру. Посредством этимологических построений О. Прицак пытается показать, что название «Киев» происходит от имени «Куя», которое носил хазарский «вацир». Он же построил крепость в районе Берестово и разместил там оногурский гарнизон. Уроч. «Угорское» О. Прицак производит от старой формы «огрин» (оногур), что равно имени хорошо известного кочевого народа Оногур.
Подкрепляет ли О. Прицак свои филологические изыскания археологическими материалами? Ведь если бы версия хазарского Киева была верной, то мы вправе ожидать от его археологических раскопок обнаружения таких же материалов, какие выявлены, скажем, в Саркеле, Иттиле, других хазарских центрах. Археологии О. Прицак не касается вовсе. А жаль. Если бы он обратился к данным археологического изучения Киева, то увидел бы, что его материальная культура характеризуется местной славянской самобытностью. Вещи хазарского круга, так называемой салтово-маяцкой культуры, в Киеве встречаются в единичных экземплярах и едва ли составляют ничтожную долю процента от общего числа находок. Не выдерживает испытания археологией и утверждение О. Прицака о строительстве Киева не ранее первой половины IX в. Материалы, свидетельствующие о развитии на «Киевских горах» важного административно-политического и культурного центра полянского союза племен, датируются концом V—VIII вв. Они неоднократно публиковались, и вряд ли есть необходимость возвращаться к уже проделанной работе. Может, стоит только подчеркнуть, что уже с IX в. в Киеве на местной основе сложилась новая городская древнерусская культура, не имеющая ничего общего к хазарской.
Рассуждения на тему хазарского Киева привели О. Прицака к еще одному «открытию». Имеется в виду его вывод о хазарском происхождении полян. Этимология названия «поляне», как она дается автором «Повести временных лет», действительно показывает, что оно понималось в Древней Руси как связанное с аппелетивом «поле». А поскольку в районе Киева, как утверждает О. Прицак, полей нет, только одни горы и леса, то можно предположить, что поляне до прихода на берега Днепра жили в степях к востоку от него. Почему — к востоку, а не к западу? Ведь там тоже имеются поля, в том числе и знаменитое Перепетово поле, которое начиналось в каких-нибудь сорока километрах южнее Киева. Да потому, что Хазария-то располагалась к востоку от Днепра.
Других письменных источников для решения вопроса, кто такие поляне и откуда они пришли, кроме как «Повесть временных лет», нет. И не случайно, именно ее свидетельства привлекаются О. Прицаком для обоснования своего вывода. При этом, выборочно, а те, которые не вписываются в его схему, объясняются вымыслом редактора летописи. О. Припаку импонирует, \"что в двух случаях поляне названы в одной группе с северянами и вятичами, из чего как бы следует вывод, что они были левобережными южными соседями северян и вятичей, то есть хазарами. Строить столь ответственный исторический вывод на основании простого летописного соседства племен полян с другими восточнославянскими группами, конечно же, нельзя. К тому же, поляне значительно чаще выступают соседями древлян и северян, а вовсе не вятичей. Более того, летописец в ряде мест совершенно четко объединяет полян и древлян в одну группу, противопоставляя ее другой, которую составляли радимичи и вятичи. «Поляномъже живущим особъ, яко же рекохомъ, сущимъ от рода словъньска, и нарекошася поляне, а древляне от словънъ же, и нарекошася древляне: радимичи бо и вятичи от ляховъ».
Подобные известия находятся и в других местах летописи. «Тако же и ти словъне пришедше и съдоша по Днъпру и наркошася поляне, а друзии древляне, зане сЪдоша в лЪсъх». В статье 885 г., рассказывающей о победе Олега над радимичами, содержится следующая сентенция: «И бЪ обладая Олегъ поляны, и древляны, и съверяны, и радимичи, а с уличи и тъверци имяше рать».
Таким образом, в летописи значительно больше свидетельств о непосредственном соседстве полян с древлянами и северянами. И все они совершенно определенно указывают на их славянство. «Аще и поляне звахуся, но словенскаа ръчь бЪ. Полями же прозвани быша, зане в поли съдяху, а язык словенски есть».
Еще более решительно разделался О. Прицак с хазарской данью полян. Действительно, если поляне были хазарами, то как-то нелогично, что они платили дань хазарам же. А раз так, то дани этой и вовсе не было; все это позднейшее сочинение редактора «Повести временных лет». Вот только не объяснил О. Прицак, зачем славянину, потомку древних полян, понадобилось возводить на бедных хазар такую напраслину, а заодно и выставлять в не очень привлекательном свете своих далеких предков. Во всем ведь должен быть какой-то смысл.
О хазарской дани полян в летописи говорится трижды: в недатированной части «Повести временных лет» и в статьях 859 и 862 гг. Проанализируем эти сообщения и посмотрим, дают ли они основания для обвинения летописца или редактора в вымысле.
Текст из недатированной части. «По сихъ же лътЪхъ, по смерти братьЪ сея (Кия, Щека и Хорива.— П. Т.) быша обидимы древлями и инЪми околными. И наидоша я хазарЪ, съдящая на горах сихъ в лъсЪхь, и ръша козари; «Платите намъ дань». Съдумавше же поляне и вдаша от дыма мечь, и несоша козари ко князю своему и къ старЪйшиным своимъ». Старейшины нашли эту дань недобрым предзнаменованием, указывающим на то, что придет время и не поляне хазарам, а наоборот, хазаре полянам будут платить дань. Так оно и случилось, подытожил статью летописец.
Обычно этот текст, как и все введение в «Повесть временных лет», связывается с именем Нестора. Разумеется, он имел к нему отношение, но не как летописец-создатель, а как сводчик и редактор записей своих предшественников. Рассказ о хазарской дани полян появился значительно раньше летописной деятельности Нестора. Об этом со всей очевидностью говорит окончание цитированного выше известия: «Тако и си владвша, а послЪже самими владЪють; яко же и бысть: володЪють бо козары руськии князи и до днешнего дне». Конечно же, «днешний день» — это не конец XI — начало XII в. Утратив свои позиции на Волге под ударами дружин Святослава и Владимира, хазары скоро исчезают со страниц истории не только как политическое образование, но и как народ. На смену им пришли печенеги, а затем и половцы, которые окончательно ассимилировали хазар. С половцами Русь вела напряженную борьбу, но нельзя сказать, что русские князья владели ими. Даже если речь идет о хазарах тмутараканских, то и в этом случае выражение «володЪють» не могло относиться ко времени Нестора, которое следует рассматривать скорее как закат власти Руси над далекой Тмутараканью. Вполне возможно, что запись эта появилась в 60-е гг. XI в. и принадлежит монаху Печерского монастыря Никону, который некоторое время проживал в Тмутаракани. Впрочем, не исключено и более раннее ее появление (например, время Мстислава Тмутараканского и Ярослава Мудрого).
Ко что же смутило О. Прицака в самой статье? Оказывается, мечи, которые поляне преподнесли в качестве дани хазарам. Согласно ему, это не полянская, но русская традиция. Меч, судя по данным арабских географов, играл важную роль среди русов. Совершенно верно: среди русов и среди славян, но не среди хазар, оружием которых была сабля. Если бы поляне киевские являлись хазарами, то должны были дать в качестве символической дани саблю, а не меч.
Статья 858 г. «Въ лито 6337. Имаху дань варязи изъ заморья на чуди и на словйнах, на мери, и на вс\'Ьхъ, кривичЪхъ. А козари имаху на полянах, и на с\'ЬверЪх, и на вятичЪхъ, имаху по бЪлЪ и вЪверицЪ, от дыма». Здесь О. Прицаку кажется подозрительным упоминание в качестве дани беличьих шкурок. Почему? Да потому, что эти животные не водились в Южной Европе. Трудно, конечно, поручиться за достоверность данного утверждения по отношению к Южной Европе, но что оно не имеет никакого отношения к рассматриваемому летописному известию, это совершенно точно. Поляне, северяне и вятичи проживали ведь в Восточной Европе, к тому же в ее лесостепной и полесской зонах, где белки водятся, говоря словами летописца, и до сего дня.
Статья 862 г. «Они же рЪша: «Была суть 3 братья, Кий, Щекъ, Хоривъ, иже сдЪлаша градокъ сь, и изгибоша, и мы сЪдимъ родь ихъ, платяче дань козаромъ». Так ответили киевляне на вопрос приплывших к Киеву Аскольду и Диру, «чий се градокъ?» .Из. контекста ответа совершенно ясно, что киевляне 60-х гг. IX в. видели себя наследниками рода Кия, попавшими в данническую зависимость от хазар.
О. Прицак считает версию, содержащуюся в Ипатьевской летописи, недостоверной и противопоставляет ей статью Лаврентьевской летописи: «и мы сЪдимъ, платяче дань родомъ их, Козаромъ». Единственный аргумент в пользу большей достоверности известия Лаврентьевской летописи — ее более ранняя редакция. Если бы речь шла о редакциях древнерусского периода, такое утверждение имело бы смысл. Но и Лаврентьевский, и Ипатьевский летописные своды составлены в позднесредневековое время, и нет гарантии, что сводчик XIV в. располагал более древним и достоверным протографом, чем сводчик XV в. К тому же статья Ипатьевской летописи находит близкие аналогии в других летописных списках, а статья Лаврентьевской — нет. Читая последнюю, нетрудно убедиться, что она подверглась сильному редактированию, исказившему ее смысл. Если согласиться с О. Прицаком и поверить в истинность утверждения статьи Лаврентьевского свода, то окажется, что киевляне по отношению к Кию и его роду совершенно чуждое население. Это туземцы, платящие дань хазарам. И непонятно, отчего это импонирует О. Прицаку. Ведь статья в такой редакции разрушает его собственный вывод об основании Киева хазарами.
Согласовать показания внутренне противоречивой статьи Лаврентьевской летописи нет возможности, да, собственно, и большой необходимости. Исследователи летописей уже давно пришли к выводу, что правильное ее чтение находится в Ипатьевской летописи. А. А. Шахматов предложил следующую уточненную редакцию этой статьи: «А мы сидим, род их, и платим дань козарам».
Подводя краткий итог сюжету о хазарской дани полян, приходится признать, что несмотря на попытки поставить под сомнение сведения «Повести временных лет», они в целом верно отражают исторические реалии. Ни к полянам, ни к Киеву хазары не имели другого отношения, кроме того, что на определенном этапе истории, по-видимому, во второй половине VIII в., они распространили на них данническую зависимость.
В работах некоторых западных историков утверждается, что «мирное торговое государство» — Хазарский каганат — оказало исключительно благотворное влияние на государственное и культурное развитие восточных славян. Конечно, соседство и взаимодействие двух этнополитических образований — ранней Руси и Хазарии — не могло пройти для них бесследно. Но полагать, что влияние оказывалось односторонне, обогащая только славян,— было бы исторически неверно. Раскопки Киева, других ранних древнерусских центров показывают, что в их слоях содержатся лишь отдельные вещи хазарского происхождения, не оказавшие сколько-нибудь заметного влияния на развитие восточно-славянской материальной культуры.
Более ощутимым, по-видимому, было влияние Хазарии на сложение экономических и политических структур в восточнославянском мире. Не случайно, киевские князья в начале IX в. позаимствовали от хазар титул кагана. Однако переоценивать этот момент вряд ли следует. Необходимо помнить, что государство «Руская земля» развивалось и крепло не под патронатом Хазарии, а в постоянной борьбе с хазарской экспансией. Есть основания полагать, что уже в период правления в Киеве князей Аскольда и Дира (60—80 гг. IX в.) она была преодолена в собственно «Руской земле». Олег в 884 и 885 гг. освободил от хазарской дани северян (по-видимому, восточных) и радимичей, а окончательно с хазарской данью покончено при княжении Святослава Игоревича.
Русь и норманны. Северными соседями восточных славян являлись скандинавские народы, чьи воинские дружины, судя по свидетельствам летописи, предпринимали частые грабительские набеги на Русь. Какое-то время их данниками были новгородские словене, кривичи, финно-угорские племена чудь и меря. «Въ лЪто 6367. Имаху дань варяги изъ заморья на чуди и на словЪнех, на мери и на всЪхъ, кривичЪхъ». Трудно сказать, сколь регулярной была эта дань. Отдельные летописные известия указывают скорее на ее эпизодический характер. Местное население неоднократно восставало против варягов и изгоняло их за море. «Въ лито 6370. Изъгнаша варяги за море, и не даша им дани, и почаша сами в собЪ володЪти».
В отличие от прибрежных районов Западной Европы, куда норманны устремлялись в большом количестве, Русь не знала сколько-нибудь интенсивной их экспансии. Географическое положение Северо-Западной Руси не давало возможности норманнам неожиданно нападать на города и захватывать их. Что касается глубинных районов восточнославянских земель, то трудности здесь были еще большими. Проникнуть незамеченными по системе рек и волоков к Смоленску, Чернигову или Киеву скандинавы практически не могли.
И тем не менее, варяги на Руси были. Задача современных исследователей состоит не в том, чтобы как-то дезавуировать этот очевидный факт или, наоборот, объявить его определяющим в развитии древнерусской государственности (как это до сих пор имеет место в западной историографии), а в том, чтобы объективно разобраться в нем и найти ему правильное объяснение. Здесь историков поджидают значительные трудности, и они их далеко не всегда успешно преодолевают. Главная состоит в отсутствии качественных письменных источников. Скандинавские саги носят заметные фольклорные традиции да к тому же «страдают», что вполне естественно, норманнской позицией. Сильно обедненными, а порой и искаженными до неузнаваемости, оказались известия «Повести временных лет» после ее редактирования сторонниками Мстислава Владимировича. Большей объективностью обладает археологический материал, но его использование носит все еще чисто иллюстративный ха

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:02 | Сообщение # 17
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Среди исследователей 60—70 гг. XX в. особо следует выделить позицию некогда одного из наиболее убежденных сторонников норманнизма Холгера Арбмана. В монографическом труде, посвященном истории викингов, достаточно четко просматривается некая раздвоенность его убеждений. С одной стороны, он утверждал, что шведы, продвигаясь на восток, и на юге подчинили себе местное, главным образом славянское, население и дали ему политическую организацию. С другой — был явно смущен небольшим числом скандинавских находок в древнерусских городах. Рассказав о раскопках Новгорода, X. Арбман заметил, что скандинавского материала мало: овальная брошка Х в. и несколько кольцевых брошек — это все, что указывает на контакты со скандинавами. В Киеве археологических свидетельств скандинавских поселений нет до Х в. Однако, чтобы не расстаться с иллюзией шведского политического приоритета на Руси уже в IX в., X. Арбман высказал предположение, что возможно ранние материалы скандинавов в этих городах еще не нашли.
Практически все историки, утверждающие большую роль скандинавов в сложении Киевской Руси, в качестве главного источника используют «Повесть временных лет». Это логично. В русской летописи действительно содержатся выигрышные для их точки зрения сведения. О том, как и в какое время они туда внесены, никто не говорит. X. Арбман, правда, назвал рассказ летописи Нестора ненадежным источником о начале экспансии шведов на востоке, но не потому, что он сочинен неизвестным редактором Мстислава Владимировича, а потому, что оказался неполным. В нем ничего не сказано о времени до Рюрика.
Особенно большой популярностью пользуется статья летописи о призвании варягов. «И изъбрашася 3 браться с роды своими, пояша по собй всю русь, и приидоша, старЪиший, Рюрикъ, сЪде НовЪгородЪ, а другий Синеусъ, на БЪлЪ-озерЪ, а третий Изборьсте, Труворъ». Два брата, как это уже давно доказано, оказались мифическими. Появились они под пером летописца, плохо знавшего шведский язык. Синеус (или Sine hus) означает «свой род», а Трувор (или thru voring) — «верная дружина». Не все так ясно, как кажется, и с Рюриком. Историчность его не подвергается сомнению, но этническая принадлежность и роль в русской истории еще нуждаются в определении.
Более ста лет историческая наука пользуется гипотезой Ф. Крузе, согласно которой Рюрика «Повести временных лет» следует идентифицировать с Рюриком Ютландским, без критического анализа. Исследователей, как правило, мало смущало то обстоятельство, что новгородцы направили приглашение не более близким своим заморским соседям — шведам, а далеким датчанам. Как, впрочем, мало кто обращал внимание на то, что на Руси существовали отнюдь не только шведские варяги. В последнее время появились работы, показывающие большое место датчан в русско-скандинавских связях IX — начала XI в..
Чем оно обусловлено? Ответ на этот вопрос следует искать в исторической обстановке балтийского поморья VIII— Х вв. Датчане — ближайшие соседи северо-западной группы славян и находились с ними в постоянных контактах. К сожалению, связи эти еще не исследованы во всей их полноте, а между тем, они интересны не только сами по себе, но и в плане изучения русско-скандинавских отношений. Традиционно сложилось так, что многие западные исследователи ищут доказательства скандинавского влияния на славян и не придают аналогичного значения обратным связям.
Анализ археологических материалов показывает что в VIII—Х вв. в балтийском регионе сложилась своеобразная культура, в создание которой внесли свой вклад норманны, саксы, каролинги и славяне. В свое время Герберт Янкун, пытаясь дать этническую характеристику жителей Хайтхабу, высказал осторожное предположение, что среди них была и небольшая группа славян. Детальное изучение находок и, в первую очередь, керамики подтвердило справедливость этого вывода. Вольфган Хюбенер, а затем и Хайко Штоер показали, что в Хайтхабу присутствует в значительном количестве славянская керамика VIII—Х вв., аналогичная тон, которая распространена вдоль всего южного побережья Балтийского моря.
В плане скандинаво-славянских контактов большой интерес представляет археологический комплекс Менплин, выявленный на северном берегу р. Пены, неподалеку от города Анклама (Германия). Состоял он из укрепленного поселения площадью около 9,7 га, курганного могильника площадью около 2,7 га и гавани. Здесь обнаружены погребения двух типов: трупосожжения без урн и трупосожжения с урнами. По характеру могильных сооружений — каменные обкладки в виде лодок и колец — некрополь близок к могильникам Скандинавии. Лучшими аналогами ему,. как считает Ульрих Шокнехт, являются датские могильники Линдхолм Гот, Гоярно, Рие Фатигард. Что касается погребального инвентаря, то наряду с вещами скандинавского круга, здесь имеются и типично славянские, В качестве урн в погребениях находились великолепные славянские сосуды так называемого фельдбергского типа. Раскопки поселения, выявившие остатки срубных домов с подклетами, также дали исключительно славянскую керамику. Скандинавская керамика здесь не только не производилась, но и не привозилась сюда. Наблюдения над топографией археологического комплекса, а также изучение материалов раскопок позволили Ульриху Шокнехту придти к выводу, что в Менцлине проживало как скандинавское, так и славянское население.
Славянская керамика IX—Х вв. широко представлена в материалах Бирки, могильников о-ва Готланд и многих других типично скандинавских памятников.
Наблюдения, сделанные на основании археологических исследований, находят подтверждение и в письменных источниках. Титмар Мерзебургский и другие средневековые хронисты отмечали смешанный, преимущественно славяноскандинавский, характер населения\' многих южнобалтийских торговых городов: Хайтхабу, Рерика, Старигарда, Волина, Зеебурга, Щецина и др. Столь тесное и длительное взаимодействие скандинавов (датчан и шведов) и западных славян неизбежно вело к определенному их этноязыковому сближению, а возможно и ассимиляции на преобладающей этнической основе. Поразительный феномен вживания уже первого поколения варягов на Руси не может найти удовлетворительного объяснения, если не предположить, что еще до прихода на берега Волхова и Днепра они были уже наполовину славяне.
Мысль о связи варягов с южнобалтийскими славянами не новая. Ее высказали еще М. Стрыйковский и И. Гизель, а затем поддержали М. В. Ломоносов, М. А. Максимович, С. А. Гедеонов. Из советских историков ее сторонниками выступили В. В. Вилинбахов, А. Г. Кузьмин и др. Однако вплоть до наших дней она не получила убедительных аргументов. Сейчас, благодаря накоплению археологических данных, их становится все больше. Керамические комплексы, так называемого, балтийского облика обнаружены в Новгороде, Пскове, Старой Ладоге, городке на Ловати и др. Они датируются преимущественно IX—Х вв. и свидетельствуют о массовом проникновении в пределы Северной и Северозападной Руси поморославянского населения. Начало процесса расселения поморских славян в бассейн р. Великой и Псковского оз., как считает В. В. Седов, относится уже к VI—VII вв. . На тесную связь псковских кривичей и новгородских словен с венедским (западнославянским) регионом указывают и данные лингвистики.
Говоря о южнобалтийском происхождении предков новгородцев, некоторые исследователи склонны видеть в них потомков славян-мореходов, которые высадились на берегу Ладожского оз., а затем по Волхову поднялись к оз. Ильмень и заложили Новгород. Выводы эти представляются конструктивными, но вовсе не исключают других путей проникновения славян на север. Отказ от южного пути расселения славян в район Новгорода и Ладоги, как это наблюдается в работах некоторых советских археологов и историков, конечно же, требует более серьезной аргументации, чем простой ссылки на наличие западного. Видимо, на севере Руси в VIII—IX вв. встретились два колонизационных потока — южный и западный. Только этим можно объяснить столь быстрое освоение трансевропейского торгового пути, начинавшегося от Хайтхабу, проходившего через славянские города Старигард, Волин, Щецин, Ладогу, Новгород, Киев и заканчивавшегося в Константинополе.
Приведенный археологический экскурс, думается, проясняет вопрос о том, почему Рюрика пригласили на Русь. Датчане во многих пунктах проживали совместно со славянами, а следовательно, знали и их язык. Сказанное, однако, не означает, что Рюрик непременно выходец из Ютландии. Он мог происходить и из какого-либо славянского или славяно-скандинавского торгового города и быть не обязательно чистокровным норманном. Даже простая постановка такого вопроса, по мнению историков-норманнистов XIX в., исключалась чисто скандинавским именем Рюрика. А. Кунник писал в связи с этим: «Имена Рюрик, Олег, Руальд, Свенельд,— как вы их не мучьте, не отзовутся вам по-славянски».
Но как же тогда быть со свидетельством средневековых источников о торговом городе венедских ободритов — Рерике, которым в 808 г. овладел датский король Гетрик? Как относиться к свидетельствам Алама Бременского, согласно которым имя Рерик выступает как второе название славян-ободритов? Кем бы ни был Рюрик по происхождению, связь его с ободритским краем или торговым городом Рерик кажется вполне правдоподобной. В раннем средневековье человек нередко обретал имя города, из которого был выходцем. Письменные источники знают этому немало примеров. Имя короля Бирки Берна происходит от названия о-ва Бёрко (Bjorko).
Под 862 г. киевскими князьями в «Повести временных лет» названы Аскольд и Дир, которые якобы первоначально являлись боярами Рюрика, но отпросились у него в поход на Константинополь и попутно овладели Киевом. Эта версия, имеющая широкое хождение в зарубежной литературе, убедительно отведена еще А. А. Шахматовым. Анализ летописных известий привел его к заключению, что эти князья IX в.— потомки Кия, последние представители местной киевской династии. Позже к аналогичным выводам пришли Б. А. Рыбаков, М. Н. Тихомиров и другие исследователи, подкрепившие свои разыскания свидетельством польского хрониста Яна Длугоша, который писал, что «После смерти Кия, Щека и Хорива, наследуя по прямой линии, их сыновья и племянники много лет господствовали у русских, пока наследование не перешло к двум родным братьям Аскольду и Диру. Аналогичная летописная традиция отразилась и в Киевском Синопсисе.
Княжили братья, по-видимому, в разное время. Дира упоминает аль-Масуди, но его сведения основываются на более ранних источниках. Согласно Масуди, Дир, самый выдающийся из славянских князей, владел многими городами и обширными территориями, в его столицу приезжали мусульманские купцы. Значительно больше сведений сохранилось об Аскольде. Отрывочные записи Никоновской летописи, почерпнутые из каких-то более древних, не дошедших до нашего времени источников, представляют его как крупного государственного деятеля, занимавшегося не только внутренними делами страны, но и международными. Об этом свидетельствуют его походы на Константинополь, печенегов, волжских болгар.
Особенно большой резонанс получил поход русских дружин 860 г. на Константинополь. Несмотря на относительную неудачу, он сыграл решающую роль в утверждении международных позиций Киевской Руси. Содействовало этому и первое принятие Русью христианства. «Повесть временных лет» не сохранила известий об этом важном событии, но византийские источники не оставляют сомнений в его исторической реальности. Уже упоминавшийся патриарх Фотий в своем «Окружном послании» извещал, что русские, покорившие соседние с ними народы и дерзнувшие поднять руку на Ромейскую державу, ныне исповедуют христианскую веру и приняли к себе иерарха. Аналогичные сведения содержатся и в «Жизнеописании Василия I», составленном его внуком Константином Багрянородным. В нем говорится, что Василий I установил дружеские отношения с русскими и склонил их к принятию христианства. В определенной связи с русско-византийским договором 60-х гг. IX в., как полагают исследователи, находится активность Руси на Востоке. Поход на Абесгун преследовал не только корыстные цели русских, но и явился выполнением союзнических обязательств по отношению к Византии, находившейся в состоянии войны с Арабским халифатом.
В 882 г. на киевском столе произошла смена династий. Убив Аскольда, власть захватил родственник Рюрика — Олег.( Летопись в статье 879 г. отмечает, что Рюрик перед смертью передал княжение (по-видимому, с центром в Ладоге) Олегу «от рода ему суща». Традиционно эта фраза служила указанием на норманнство последнего. В свете новых изысканий в области славяно-скандинавских контактов, появилась точка зрения, что родичем Рюрика мог быть и представитель одного из местных знатных семейств. В любом случае, еще до прихода в Киев, Олег был тесно связан со славянской средой и являлся выразителем интересов ее феодальных кругов. Его активная деятельность на киевском столе является убедительным свидетельством тому.) Освещение этого события «Повестью временных лет» противоречиво и мало понятно. «И придоста къ горамъ киевскимъ, и увЪда Олегъ, яко Оскольдъ и Диръ княжита... У приплу подъ Угорское, похоронивъ вой своя, посла ко Асколду и Дирови, глаголя, яко «Гость есмь, и идемь въ Греки от Олга и от Игоря княжича. Да придЪта к намъ к родомъ своимъ». «Аскольдъ же и Диръ придоста, и выскаша вой прочий изъ лодья... И убиша Асколда и Дира».
Данный текст ставит целый ряд вопросов. Если Аскольд и Дир принадлежали к окружению Рюрика, то почему факт их княжения в Киеве был столь неожиданным для Олега? Как могло случиться, что в Киеве осталось не замеченным прохождение по Днепру большой флотилии? Зачем понадобился маскарад с укрыванием воинов и почему киевские князья пошли к Ояегу, а не он к ним, что со всех сторон выглядело бы более логично?
Думается, что в реальной жизни события развивались несколько иначе. Идея захвата Киева возникла у Олега не тогда, когда он подплывал к городу, а значительно раньше и, думается, не без соучастия окружения Аскольда. Слишком все у Олега вышло гладко. Овладеть Киевом силой у него не было никаких шансов. Что могла сделать сравнительно небольшая северная дружина (пусть даже и дополненная отрядом кривичей) с хорошо укрепленным городом, в котором к тому же находился значительный воинский гарнизон? Вряд ли помогла бы делу и та хитрость с укрыванием воинов, о которой столь наивно пишет летописец. Ведь коварное убийство Аскольда в Угорском (видимо, здесь уже в IX в. был загородный княжеский дворец) вовсе не гарантировало Олегу беспрепятственного вступления в столицу Руси. Тем временем овладел он ею без малейших усилий. Летопись спокойно подытоживает события 882 г. словами «и сЪде Олегъ княжа въ Киевъ». Все это наводит на естественную мысль, что Асколъд стал жертвой не столько Олега и его воинства, сколько собственных бояр, которых не устраивала его политика. Именно такое объяснение предложил В. Н. Татищев: «Убийство Оскольдово. Довольно вероятно, что крещение тому причиною было, может киевляне, не хотя крещения принять, Олега позвали».
Ни о каком норманнском завоевании Киева, следовательно, не может быть и речи. Произошел, по-существу, политический переворот, в результате которого на киевский престол взошел новый человек. Олег и его окружение фактически поступили на службу среднеднепровскому раннефеодальному государству, которое к этому времени прошло уже длительный путь развития. Не случайно в Киеве варяги принимают и название этого государства: «И седе Олегъ къняжа Кыеве; и бета у него мужи Варязи, и отътоле прозъвашася Русию».
Время княжения Олега в Киеве характеризовалось активизацией консолидационных процессов. Власть Киева распространилась не только на полян, древлян и северян, но и новгородских словен, кривичей, радимичей, хорватов, уличей, на неславянские племена чудь и мерю. Значительных успехов достигла Киевская Русь в конце IX — начале Х в. и на международной арене. Одним из важных мероприятий Олега в качестве киевского князя явилась попытка оградить свое государство от беспокойных соседей, в том числе и варягов. Этой цели, видимо, служила ежегодная дань в 300 гривен, которую Русь выплачивала варягам, «мира деля». Исследователи справедливо полагают, что между сторонами заключен обычный для тех времен договор «мира и дружбы». Свидетельства летописи о регулярном привлечении киевскими князьями для военных походов варяжских дружин указывают, видимо, па договорную обусловленность этой помощи.
Итак, говоря о варягах на Руси, правильно видеть в них не только датчан или шведов, но также западных славян-вагров, балтов, финно-угров. На ранних этапах они прибывали на берега Волхова и Днепра преимущественно как купцы; позже использовались киевским правительством в качестве наемной военной силы. Некорректные ссылки на летописные известия о варягах, чем часто грешат зарубежные исследователи, создают обманчивое впечатление чуть ли не равного их участия в восточнославянском государственном строительстве. Но даже в исправленном виде «Повесть временых лет» не дает оснований для таких выводов. После прихода на Русь Рюрик, согласно статье 862 г., сел в Новгороде, Синеус в Белоозере, Трувор в Изборске. После смерти братьев «прия власть Рюрикъ, и раздая мужемь своимь грады, овому Полотескъ, овому Ростовъ, другому Бйлоозеро». Как-будто предвидя будущие претензии норманнистов, Нестор объяснил: «А перьвии насельници в Новъгородъ словЪне, въ Полотьски кривичи». В 882 г. Олег, спускаясь вниз по Днепру, «приде къ Смоленську съ кривичи, и прия градъ, и посади мужъ свои; оттуда поиде внизъ, и взя Любець, и посади муж свой» . В Киеве он сел сам.
Где же тут равное участие? Рюрик, а позднее и Олег не основывают свои города, а овладевают уже существующими, не утверждают в них политическую власть, а лишь меняют старую администрацию на новую — «свою», как уточняет летописец.
Конечно, новая княжеская династия Руси, будучи по происхождению северной, на первых порах содействовала вовлечению варягов в процессы государственной жизни страны. Это естественно. Но вовлечение это никогда не приобретало форм господства, засилия чужеземцев. Процесс их притока на Русь строго контролировался, а проживание в славянской среде имело свою регламентацию, выражавшуюся в экстерриториальности варяжских дружин по отношению к крупным древнерусским городам. Письменные источники свидетельствуют, что всякий раз, как только задачи, в решении которых нужна была помощь варягов, оказывались выполнены, киевские князья старались избавиться от них. При этом не только не одаривали их за службу со щедростью родственников, но, нередко, не платили даже обусловленные денежные суммы. Владимир Святославич, например, когда варяжская дружина начала слишком переоценивать свою роль в овладении Киевом и потребовала выкуп от киевлян по две гривны с человека, просто отказал им в этом. Оскорбленные таким, отношением, варяги заявили Владимиру: «сольтилъ еси нами, да покажи ны путь въ Греки», онъ же рече имъ и идите». Речь идет, по существу, о высылке из Руси строптивых союзников. Аналогичная ситуация возникла и в годы правления Ярослава Мудрого, отказавшего в выплате денег варяжскому отряду Эймунда, участвовавшему в отражении печенежского нападения на Киев. Скупость Ярослава отразилась в Эймундовой саге.
Эти и другие аналогичные факты указывают на то, что славяно-скандинавская по происхождению, княжеская династия на Руси очень быстро стала просто славянской, не мыслившей себя вне интересов того государственного организма, во главе которого она оказалась. Это справедливо и по отношению к тем представителям северных народов, которые поступали на службу к киевским князьям и оседали на Руси на постоянное жительство. В течение одного-двух поколений они полностью ассимилировались и сохраняли из своего прошлого, пожалуй, только имена или прозвища. В море славянской правящей знати варяжский элемент незначителен и, конечно же, не сыграл самостоятельной структурообразующей роли. Говорить о какой-то гегемонии варягов на Руси, пусть и кратковременной, как представляется почти в каждой зарубежной работе, посвященной норманнской проблеме, по меньшей мере, несерьезно.
Нечеткость в определении роли варягов на Руси имеет место и в некоторых исследованиях советских авторов. Иллюстрацией сказанному может быть интерпретация известного эпизода из истории Ладоги, отраженного в королевской саге. В ней рассказывается, что Ингигерда, выходя замуж за Ярослава Мудрого, позаботилась о том, чтобы один из ее родственников Ярл Рагнвальд получил во владение Ладожскую землю. «Княгиня Ингигерда дала Ярлу Рагнвальду Альдейгьюборг и то Ярлство, которое ему принадлежало». В. Глазырина и Т. Н. Джаксон, полагают, что речь здесь идет о передаче Ладожской области в условное держание скандинавам .
Думается, что вывод этот шире самого явления. Не скандинавам отдавалась Ладожская земля или княжество в условное держание, а одному из представителей киевской княжеской администрации, который был скандинавом. Это разные вещи. Так можно договориться до того, что и вся Русь находилась в условном держании скандинавов. В оценке этого исторического факта значительно ближе к истине был А. Н. Насонов, утверждавший, что в первой половине XI в. киевские князья держали в Ладоге наемного варяга-воина, которого приходилось содержать, давать ему и его мужам жалование по договору. Рагнвальд, как явствует из той же саги, находился на службе у великого киевского князя, собирая дань из далекой Ладожской земли в пользу Ярослава и защищал его государство от внешних вторжений. «Он (Рагнвальд.— П. Т.) был великим хевдингом и был обязан данью конунгу Ярицлейву... \"И когда умер ярл Рагнвальд, сын Ульва и то Ярлство взял Эйлив... Это звание ярла давалось для того, чтобы ярл защищал государство конунга от язычников ».
Аналогичный исторический эпизод произошел на юге Руси столетием раньше, когда один из Игоревых воевод — Свенельд — получил право сбора дани с древлянской земли. Б. Д. Греков полагал, что Свенельд являлся посадником, в руках которого сосредоточилась большая территория уличен и древлян. Основным аргументом такого вывода служили слова Игоревой дружины об обогащении отроков Свенельда. «Отропи СвЪньлъжи изодЪлися суть оружемъ и порты, а мы пази. Пойди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы». Думается, заинтересованное отношение Свенельда к древлянской земле определялось его участием в сборе княжеских даней, в результате чего в его дуках (и дружины) оседала определенная часть изымавшегося в пользу государства прибавочного продукта. Получить же землю на правах феодальной собственности или условного держания он не мог хотя бы потому, что там в это время сидел представитель местной славянской династии князь Мал. Позже, когда древлянская земля перешла в руки сына Святослава — Олега, Свенельд потерял даже и право сбора даней. Достаточно вспомнить, как решительно присек Олег попытку сына Свенельда Люта поохотиться в пределах его феодальных владений. Лют был убит. Подбивая киевского князя Ярополка выступить походом на Олега, Свенельд говорил: «Пойди на братъ свой и прими волость его». В этих словах еще одно свидетельство того, что древлянская земля никогда не передавалась в руки боярина Свенельда на правах феодального владения.
Случаи передачи варяжским «мужам добрым, смысленным и храбрым», как отмечает летопись, в управление (а по терминологии того времени в «держание») некоторых древнерусских городов имелись и при Владимире Святославиче. «И избра отъ нихъ (варягов.— П. Т.) мужи добры, смыслены и храбры, и роздал имъ грады». Речь, вероятно, идет о городах-крепостях на юге Руси, которые оказались на переднем крае борьбы с печенегами и нуждались в помощи умелых варяжских воинов. И не только их. Несколько позже Владимир осознает недостаточность этих мер, прикажет построить по пограничным рекам Десне, Остре, Трубеже, Суле и Стугне новые города-крепости и населить их «мужами лучшими» «отъ Словень, и отъ Кривичь, и оть Чюди, и от Вятичь, и от сихъ».
Во всех приведенных случаях привлечения варяжских «мужей лучших» на службу Киевскому государству нет и намека на то, что этот процесс регулировался и направлялся, скажем, из Дании, Швеции, или Вагрии, либо на ущемление суверенитета Руси. Наоборот, инициатива здесь находилась в руках киевских князей, и можно только удивляться, как они сумели обратить свои связи со славяно-скандинавским севером на пользу восточнославянскому государству.
В заключение посмотрим, как выглядят русско-скандинавские связи в свете археологических данных. Надо сказать, что эта категория источников продолжает оставаться недостаточно разработанной. Исследователи в большинстве своем удовлетворяются простым фактом присутствия. Есть скандинавские находки на древнерусских поселениях, значит были и люди, их принесшие. При этом обнаруживается характерная тенденция: все, что не укладывается в наше привычное представление о комплексе славянских древностей, мы спешим объявить чужеродным. Так произошло, в частности, с камерными или срубными погребениями, которые объявлены типично скандинавскими. И это при том, что бесспорно скандинавскими являются погребения в ладьях, ладьевидных и круглых каменных обкладках. Недоказанное положение скандинавского происхождения деревянных гробниц превратилось в главный этноопределяющий признак захоронения норманнов.
Д. А. Мачинский полагает, что рассказ Ибн Фадлана о погребении русов в подземной могиле-доме находит аналоги в древнейших скандинавских погребениях в камере под Ладогой (IX в.) и Псковом (X в.), но в еще большей степени уже в камерных погребениях Х в. Смоленска, Киева и Чернигова. Казалось, если русы суть норманны, то логично было бы привести примеры их захоронений из самой Скандинавии, а не из территории восточных славян. Исследователя должно было бы смутить и то обстоятельство, что рассказ Ибн Фадлана иллюстрируют в большей мере срубные гробницы не на севере, где, как он думает, находилась исконная территория варяго-русов, а на юге — в Киеве и Чернигове, куда они переселились позже.
Г. С. Лебедев также считает камерные могилы погребениями варяжских дружинников. К вопросу об этнической принадлежности камерных гробниц вернемся чуть позже, сейчас же необходимо определить удельный вес скандинавских погребений на могильниках наиболее исследованных древнерусских центров. Здесь не обойтись без статистики, и хотя это не идеальный метод исследования, он все же способен более-менее объективно отразить реальную ситуацию. Довольствоваться чисто эмоциональными замечаниями «много», «многочисленные», «в значительном количестве» уже невозможно.
Вот как выглядят в цифровом выражении утверждения западных (да и некоторых советских) исследователей о наличии «многочисленных викингских» погребений на древнерусских могильниках. В Киеве из примерно 150 исследованных погребений, достоверно камерных зафиксировано не более 15 или около 10 % от общего количества. При этом, как показал А. П. Моця, только 5—6 могил (3—3,5% ) можно бесспорно связать со скандинавами, остальные принадлежали скорее представителям угро-финского населения. В Шестовице из 167 захоронений, покоившихся в 148 курганах, только 13— 14 идентифицируются как скандинавские, или 8—9 % общего числа. В Чернигове среди почти 150 исследованных погребений связывается со скандинавами всего несколько могил. Близкая картина наблюдается и в Гнездове, одном из главных, с точки зрения историков-норманнистов, опорных варяжских пунктов на Днепре. Здесь раскопана и изучена тысяча курганов и только 60 из них оказалось погребениями скандинавов.
Из приведенных статистических данных видно, сколь невелик удельный вес скандинавов, как и представителей других северных народов, в жизни древнейших древнерусских центров. Причем, во многих из них, по крайней мере поднепровских, варяги представляли собой в большинстве случаев второе и третье поколения скандинавов на Руси.
Теперь об этнической атрибуции камерных могил. Вывод Г. С. Лебедева, Д. А. Мачинского и других исследователей о том, что они принадлежали шведам, на поверку оказался несостоятельным. Он основывался лишь на факте наличия аналогичных или близких камер в могильнике Бирки, однако, как показала А.- С. Грёслунд, вопрос этот не решается так просто. Оказывается, в материковой Скандинавии погребений в камерных гробницах, в том числе и срубных, нет. Они есть в Западной Европе, в частности в Нижней Фризландии и Саксонии-Вестфалии. В Бирке их обнаружено примерно 10 % всех раскопанных могил и выступают они здесь отнюдь не местным элементом. Если трупосожжения по характеру и могильной утвари полностью соответствуют обычным могилам материковой Швеции того же времени, то трупоположения в камерах, согласно А.—С. Грёслунд, демонстрируют тесную связь Бирки с Западной Европой.
Поскольку район распространения камерных гробниц, являлся, по существу, соседним с территорией расселения западно-поморских славян, не исключено, что он распространялся и в их среде. Разумеется, это не значит, что он не мог быть позаимствован и какой-то группой норманнов, но считать его специфически скандинавским нет никаких оснований. Утверждение Г. С. Лебедева, что погребения в срубах или камерах принадлежали исключительно королевской знати, убедительно отведено А.-С. Грёслунд на том основании, что в могильнике, находящейся в 12 км от Бирки, королевской усадьбы Адельзо, они не встречены вовсе. Исследовательница полагает, что камерные могилы, не имея местных прототипов, свидетельствуют о международном характере Бирки и принадлежали купцам, ведшим международную торговлю [98]. Наличие таких могил во многих торгово-ремесленных центрах Балтийского поморья, Поволховья и Поднепровья, кажется, подтверждает справедливость такого вывода.
Следует отметить также, что срубные камерные гробницы имеют традиции и в Среднем Поднепровье. В них хоронили умерших здесь в скифское и сарматское время. Еще более показателен в определении места скандинавов в жизни Руси IX— Х вв. археологический материал. Скандинавские вещи встречаются во всех древнейших русских центрах, но ни о какой их многочисленности, как это часто можно прочитать в трудах западных историков и археологов, не может быть и речи. Если вычленить из круга северных по происхождению древностей финно-угорские и балтские находки, а также франкские мечи, то окажется, что собственно скандинавских вещей на Руси не так уж и много. В Киеве, например, при самом тщательном подсчете, их количество не превысит двух десятков предметов. Это скорлупообразные фибулы IX—Х вв. (всего 10), происходящие из южных районов Швеции: кольцевидные фибулы с длинной иглой — три; круглые фибулы с обычной иглой — три; витые браслеты — два, близкие готладским; несколько экземпляров наконечников ножен меча. К кругу скандинавских древностей обычно относят исследователи и стеклянные игральные шашки в виде усеченного конуса с верхом в виде полушара, широко бытовавшие в варяжской среде. Встречаются они и в Киеве. Еще X. Арбман на основании химического анализа полагал, что стеклянные игральные шашки происходили из прирейнских областей. Ю. Л. Щапова относит их производство к одному из средиземно-византийских центров. Из районов нижнего течения Рейна и Эльбы поступали на Русь стеклянные геммы, Не более полутора-двух десятков скандинавских вещей обнаружено в Шестовице, где, учитывая дружинный характер поселения, их, казалось бы, должно быть особенно много. В. Гнездове скандинавские находки встречаются не чаще, чем западнославянские, восточные или западноевропейские. Аналогичное положение и в других старейших древнерусских центрах: везде скандинавские вещи составляют только небольшую долю из общего числа археологических находок IX—XI вв.
Если обратиться к археологическим комплексам торгово-ремесленных центров Балтийского поморья, то окажется, что в них примерно в таком же соотношении встречаются вещи, происходящие из Руси. Серебреники Владимира и Ярослава найдены на Готланде, в Несбю (Норвегия), на западнославянских землях; сумки кожаные с лировидными пряжками известны в Бирке; лунницы серебряные с зернью встречены на Готланде (33 экз.) и в Норвегии (4 экз.); шиферные пряслица происходят из Бирки, Лунде, Сигтуны, Хайтхабу. В Сигтуне и на о-ве Готланд зафиксированы крестики с выемчатой эмалью, глиняные расписные яички, монетные гривны.
Кроме перечисленных, в район Балтийского поморья поступали из Руси некоторые виды древнерусского вооружения, снаряжения верхового коня; вещи женского металлического убора; сданные бусы; бронзовые наременные бляшки и др. Исследовательница женского костюма в Бирке Инга Хег полагает, что хотя в целом он выдержан в северо-скандинавских традициях, отдельные его части (например, рубашки), имеют много аналогов в восточноевропейском (славянском) народном уборе. Некоторые виды драгоценных тканей импортировались в Бирку с Востока, Византии и Руси. В качестве восточноевропейского импорта исследовательница рассматривает и льняные ткани, которые в это время не производились в Скандинавии.
Kaк видим, анализ археологических материалов показывает, что во взаимоотношениях между Русью и южно-скандинавским регионом в IX—XI вв. имела место определенная паритетность. В пользу этого свидетельствует и тот факт, что стороны располагали на территории друг друга (прибегая к современной терминологии) торгпредствами. Торговый двор скандинавов с церковью св. Олафа находился в Новгороде, русские купцы обладали аналогичным торговым подворьем на о-ве Готланд. Археологически здесь выявлены фундаменты двух каменных древнерусских храмов.
В исследовании вопросов взаимодействия Скандинавии и Киевской Руси главным является, пожалуй, даже и не количественная сторона дела. Греческое присутствие на Руси в это время ощущается еще меньше, чем норманнское, но влияние Византии на различные стороны ее жизни оказалось неизмеримо большим. Объясняется это, по-видимому, тем, что южная Скандинавия и Русь находились примерно на одном уровне социального и историко-культурного развития, в то время как Византия во всех отношениях стояла выше их на целый порядок. Культура Скандинавии для Руси (как, впрочем, и наоборот) не была социально престижной, а поэтому не могла получить сколько-нибудь заметного развития. Практически ни одна из категорий ремесленных вещей, занесенных на Русь скандинавами, не стала образцом для подражания русских мастеров. Исключением являются предметы вооружения, но они имели в значительной мере международный характер.
Таким образом, ни письменные, ни археологические источники не дают оснований видеть в варягах силу, оказавшую значительное влияние на ход общественно-политического и социально-экономического развития восточных славян. Приходя на Русь в небольшом количестве, варяги вливались в те общественные структуры, которые возникали и развивались до них и независимо от них.

www.old-rus.narod.ru

П. И. Толочко

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:03 | Сообщение # 18
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Средневековые арабские авторы о древних русах

Ахмед Ибн Фадлан (X в.)

Я видел Русов, когда они пришли со своими товарами и расположились по реке Итиль, и я не видал более совершенных членами, чем они, как будто они пальмовые деревья; они рыжи, не надевают ни курток ни кафтанов, но у них мужчина надевает кису (простое одеяние, собственно: покрывало. — примеч.), которою он обвивает один из боков и одну руку выпускает из-под ней. Каждый из них имеет при себе неразлучно меч, нож и секиру; мечи же их суть широкие, волнообразные клинки франкской работы. Начиная от конца ногтя каждого из них до его шеи (видны) зеленые деревья, изображения и другие вещи. Каждая же их женщина имеет на груди прикрепленную коробочку из железа ли, из меди ли, из серебра, либо из золота, смотря по состоянию мужа и по его имуществу: в каждой же коробочке есть кольце, к коему прикреплен нож, также на груди. На шее они имеют золотые и серебряные цепи, ибо когда муж имеет 10,000 диргемов делает он жене цепь; когда имеет 20,000 делает он ей две цепи, подобным образом каждый раз когда у него прибавляется 10,000 диргемов, прибавляет он другую цепь своей жене, так что часто одна из них имеет много цепей на шее. Лучшее украшение у них — зеленые бусы из глины, из тех бус, которые бывают на кораблях, они стараются всеми силами достать их, покупают одну бусу за диргем и нанизывают ими ожерелья своих жен…
Они приходят из своей страны и бросают якорь в Итиль (Волга. — примеч.), которая есть большая река, и строят на ее берегу большие деревянные дома; в одном же доме собирается их десять, двадцать, также менее или более. У каждого из них есть стул, на котором он сидит вместе с красивыми его девушками для торга…
Во время прибытия их судов к якорному месту, каждый из них выходит, имея с собою хлеб, мясо, молоко, лук и горячий напиток, подходит к высокому вставленному столбу, имеющему лице, похожее на человеческое, а кругом его малые изображения, позади этих изображений вставлены в землю высокие столбы. Он же подходит к большому изображению, простирается пред ним и говорит: о господине! я пришел из далека, со мной девушек — столько и столько-то голов, соболей — столько и столько-то шкур, пока не упоминает все, что он привез с собой из своего товара. Затем говорит: этот подарок принес я тебе, и оставляет принесенное им пред столбом, говоря: желаю, чтоб ты мне доставил купца с динарами и диргемами, который купил бы у меня все, что желаю (продать), и не прекословил бы мне во всем, что я ему ни скажу; после он удаляется. Если продажа бывает затруднительна и время ее продолжается долго, то он возвращается с другим подарком во второй, в третий раз, и если желаемое им все еще промедляется, то он приносит одному из тех малых изображений подарок и просит его о ходатайстве, говоря: эти суть жены господина нашего и его дочери, и он не пропускает ни одного изображения, которого не просил бы и не молил бы о ходатайстве и не кланялся бы ему униженно. Часто же продажа бывает ему легка, и когда он продает говорит: господин мой исполнил мое желание, должно вознаградить его за то. И берет он известное число рогатого скота и овец, убивает их, часть мяса раздает бедным, остальное же приносит и бросает пред большим столбом и малыми, его окружающими, и вешает головы рогатого скота и овец на столбы, вставленные в земле, а когда настает ночь, то приходят собаки и съедают это, тогда тот, который это сделал, говорит: мой господин соблаговолил ко мне и съел мой подарок.
Когда один из них заболевает, то они разбивают ему палатку вдали от них, бросают его туда и кладут с ним кое-что из хлеба и воды, но не приближаются к нему, не говорят с ним, даже не посещают его во все время (болезни), особенно когда он бедный или невольник. Если он выздоравливает и встает, то возвращается к ним; если же умирает, то они его сжигают, а если он раб, то оставляют его в этом положении, пока его не съедают собаки и хищные птицы.
Когда они поймают вора или разбойника, то приводят его к высокому, толстому дереву, привязывают ему на шею крепкую веревку, привешивают его на нее, и он остается висячим, пока не распадется на куски от долгого пребывания (в таком положении), от ветров или от дождей.
Мне говорили, что они делают со своими главами при смерти их такие вещи, из которых малейшая есть сожжение; посему я весьма желал присутствовать при этом, как я узнал про смерть знатного у них человека. Они положили его в могилу и накрыли ее крышкой, в продолжение десяти дней, пока не кончили кроения и шитья одежды его. Это делается так: бедному человеку делают у них небольшое судно, кладут его туда и сжигают его; у богатого же они собирают его имущество и разделяют его на три части: треть дают семье, на треть кроят ему одежду, и за треть покупают горячий напиток, который они пьют в тот день, когда девушка его убивает себя и сжигается вместе со своим хозяином. Они же преданы вину, пьют его днем и ночью, так что иногда умирает один из них с кружкой в руке. Когда же умирает у них глава; то семья его говорит девушкам и мальчикам: кто из вас умрет с ним? и кто-нибудь из них говорит: я! Когда он так сказал, то это уже обязательно для него, ему никак не позволительно обратиться вспять, и если б он даже желал, это не допускается; большею частью делают это девушки.
Посему, когда умер вышеупомянутый человек, то сказали его девушкам: кто умрет с ним? и одна из них ответила: я! Посему назначили двух девушек, которые бы стерегли ее и были бы с ней; куда бы она ни пошла, иногда они даже моют ей ноги своими руками. Затем они взялись за него, за кройку его одежды" и приготовление ему нужного. Девушка же пила каждый день и пела, веселясь и радуясь. Когда же наступил день, назначенный для сожжения его и девушки, я пошел к реке, где стояло его судно, и вот! оно уже было вытащено (на берег) и для него сделали четыре подпоры из дерева речного рукава и другого дерева, а вокруг поставили деревянные изображения, подобные великанам. Судно они потащили на эти дерева (столбы), и начали ходить взад и вперед и говорить слова, мне непонятные, а он (мертвец) еще был в своей могиле, они еще не вынули его. Затем принесли скамью, поставили ее на судно и покрыли ее вышитыми коврами, румским дибаджем и подушками из румского же дибаджа. Затем пришла старая женщина, которую называют ангелом смерти, и выстлала на скамью все вышеупомянутое; она же управляет шитьем и приготовлением его, она также принимает (убивает) девушку, и я видел ее черную (темно-красную), толстую, с лютым видом.
После того, как они пришли к могиле его, они сняли землю с дерева, равно как само дерево, вынули мертвеца в покрывале, в коем он умер, и я видел его почерневшим от холода этой страны. Они прежде поставили с ним в могилу горячий напиток, плоды и лютню (или балалайку); теперь же они вынули все это. Он ни в чем, кроме цвета, не переменился. Ему надели шаровары, носки, сапоги, куртку и кафтан из дибаджа с золотыми пуговицами, надели ему на голову калансуву из дибаджа с соболем, понесли его в палатку, которая находилась на судне, посадили его на ковер и подперли его подушками; принесли горячий напиток, плоды и благовонные растения и положили к нему; принесли также хлеб, мясо и лук и бросили пред ним; принесли также собаку, рассекли ее на две части и бросили в судно. Затем принесли все его оружие и положили о-бок ему; затем взяли двух лошадей, гоняли их, пока они не вспотели, затем их разрубили мечами и мясо их бросили в судно; затем привели двух быков, также разрубили их и бросили в судно; затем принесли петуха и курицу, зарезали их и бросили туда же. Девушка же, долженствующая умереть, ходила взад и вперед, заходила в каждую из их палаток, где по одиночке сочетаются с нею, при чем каждый говорит ей: «скажи твоему господину, что я сделал это по любви к тебе».
Когда настало среднее время между полуднем и закатом, в пятницу, повели они девушку к чему-то, сделанному ими на подобие карниза у дверей, она поставила ноги на руки мужчин, поднялась на этот карниз, сказала что-то на своем языке и была спущена. Затем подняли ее вторично, она сделала то же самое, что в первый раз, и ее спустили; подняли ее в третий раз, и она делала как в первые два раза. Потом подали ей курицу, она отрубила ей головку и бросила ее, курицу же взяли и бросили в судно. Я же спросил толмача об ее действии, и он мне ответил: в первый раз она сказала: «вот вижу отца моего и мать мою!», во второй раз: «вот вижу всех умерших родственников сидящими!», в третий же раз сказала она: «вот вижу моего господина сидящим в раю, а рай прекрасен, зелен; с ним находятся взрослые мужчины и мальчики, он зовет меня, посему ведите меня к нему». Ее повели к судну, она сняла запястья, бывшие на ней, и подала их старой женщине, называемой ангелом смерти, эта же женщина убивает ее. Затем сняла она пряжки, бывшие на ее ногах, и отдала их двум девушкам, прислуживавшим ей; они же дочери известной под прозванием ангела смерти. Потом ее подняли на судно, но не ввели ее в палатку, и мужчины пришли со щитами и палками и подали ей кружку с горячим напитком, она пела над ней и выпила ее; толмач же сказал мне, что этим она прощается со своими подругами. Затем дали ей другую кружку, которую она взяла, и запела длинную песню; старуха же торопила ее выпить кружку и войти в палатку, где ее господин. Я видел ее в нерешимости, она желала войти в палатку и всунула голову между палаткой и судном; старуха же взяла ее за голову, ввела ее в палатку и сама вошла с ней. Мужчины начали стучать палками по щитам, для того, чтоб не слышны были звуки ее криков, и чтоб это не удержало других девушек, (так что) они не пожелают умереть со своими господами. Затем вошли в палатку шесть человек и все вместе сочетались с девушкой; затем ее простерли о-бок с ее господином-мертвецом, двое схватили ее за ноги и двое за руки, а старуха, называемая ангелом смерти, обвила ей вокруг шеи веревку, противоположные концы которой она дала двум, чтоб они тянули, подошла с большим ширококлинным кинжалом и начала вонзать его между ребер ее и вынимать его, а те двое мужчин душили ее веревкой, пока она не умерла. Затем подошел ближайший родственник этого мертвеца, взял кусок дерева и зажег его, пошел задом вспять к судну, держа в одной руке кусок дерева, а другую руку на открытом (голом) заде, пока не зажег того дерева, которое они расположили под судном, после того уже, как положили умерщвленную девушку подле ее господина. После того подошли (остальные) люди с деревом и дровами, каждый имел зажженный кусок дерева, который он бросил в эти дрова, и огонь охватил дрова, затем судно, потом палатку с мужчиной (мертвецом), девушкой, и всем в ней находящимся, потом подул сильный, грозный ветер, пламя огня усилилось и все более разжигалось неукротимое воспламенение его.
Подле меня стоял человек из Русов; и я слышал, как он разговаривал с толмачем, бывшим при нем. Я его спросил, о чем он вел с ним речь, и он ответил, что Рус сказал ему: «Вы Арабы глупый народ, ибо вы берете милейшего и почтеннейшего для вас из людей и бросаете его в землю, где его съедают пресмыкающиеся и черви; мы же сжигаем его в огне, в одно мгновение, и он в тот же час входит в рай». Затем засмеялся он чрезмерным смехом и сказал: «по любви господина его (Бога) к нему, послал он ветер, так что (огонь) охватит его в час». И подлинно, не прошло и часа, как судно, дрова, умерший мужчина и девушка совершенно превратились в пепел. Потом построили они на месте (стоянки) судна, когда его вытащили из реки, что-то подобное круглому холму, вставили в средину большое дерево халандж, написали на нем имя (умершего) человека и имя русского царя и удалились,
Из обычаев русского царя есть то, что во дворце с ним находится 400 человек из храбрых сподвижников его и верных ему людей, они умирают при его смерти и подвергают себя смерти за него. Каждый из них имеет одну девушку, которая ему прислуживает, моет ему голову, приготовляет ему, что есть и пить, а другую девушку, с которой он сочетается. Эти 400 человек сидят под его престолом; престол же его велик и украшен драгоценными камнями. На престоле с ним сидят сорок девушек (назначенных) для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников. Он же не сходит с престола, а если желает отправлять свои нужды, то отправляет в таз. Когда он желает ездить верхом, то приводят его лошадь к престолу и оттуда садится он на нее; а когда желает слезть, то приводят лошадь так, что слезает на престол. У него есть наместник, который предводительствует войсками, нападает на врагов и заступает его место у подданных...».

Аль-Масуди (X в.)

Что же касается язычников, находящихся в стране хазарского царя, то некоторые племена из них суть Славяне и Русы. Они живут в одной из двух половин этого города (Итиля) и сжигают своих мертвецов с их вьючным скотом, оружием и украшениями. Когда умирает мужчина, то сжигается с ним жена его живою; если же умирает женщина, то муж не сжигается; а если умирает у них холостой, то его женят по смерти. Женщины их желают своего сожжения для того, чтоб войти с ними (мужьями) в рай. Это есть одно из деяний Гинда (индийцев. — примеч.), как мы упомянули выше; только у Гинда обычай этот таков, что жена тогда только сжигается с мужем, когда она сама на это соглашается.
Постановление столицы хазарского государства; что в ней бывает семь судей, двое из них для мусульман, двое для Хазар, которые судят по закону Тауры (Торы, Пятикнижия), двое для тамошних христиан, которые судят по закону Инджиля (Евангелия.); один же из них для Славян, Русов и других язычников, он судит по закону язычества, то есть по закону разума.
Когда же случается великая тяжба, о которой они (судьи) понятия не имеют, то они собираются к мусульманским судьям, доносят им об этом и покоряются решению, необходимому по закону ислама. Между царями востока в этих странах никто не содержит войска на жаловании, кроме царя хазарского. Все мусульмане в этих краях известны под именем «народа Ларсии». Русы и Славяне же, о которых мы сказали, что они язычники, составляют войско царя и его прислугу.
В верховьях хазарской реки есть устье, соединяющееся с рукавом моря Найтас (Черное море), которое есть Русское море; никто, кроме них (Русов), не плавает по нем, и они живут на одном из его берегов. Они образуют великий народ, непокоряющейся ни царю, ни закону (откровенному закону) между ними находятся купцы, имеющие сношения с областью Бургар. Русы имеют в своей земле серебряный рудник, подобный серебряному же руднику, находящемуся в горе Банджгира (город близ Балха) в земле Хорасана».
«Русы составляют многие народы, разделяющиеся на раз розненные племена. Между ними есть племя, называемое Лудана, которое есть многочисленнейшее из них; они путешествуют с товарами в страну Андалус (Испания), Румию (Рим (Италия), Кустантинию (Византию) и Хазар. После 300 года гиджры (912 —13-го года по Р.Х.) случилось, что около 500 кораблей, из коих на каждом было сто человек (из Русов), вошли в рука Найтаса, соединяющейся с Хазарскою рекою (имеется в виду Волга). Здесь же хазарским царем поставлены в большом количестве люди, которые удерживают приходящих этим морем, также приходящих сухим путем с той стороны, где полоса Хазарского моря (Каспийского моря) соединяется с морем Найтас. Это делается потому, что Туркские кочевники Гуззы приходят в этот край и зимуют здесь; часто же замерзает вода, соединяющая реку Хазарскую с рукавом Найтаса, и Гуззы переправляются по ней со своими конями, — ибо вода эта велика и не ломается под ними по причине сильного замерзания — и переходят страну Хазар. Иногда выступает им на встречу хазарский царь, когда поставленные им люди слишком слабы, чтоб удержать Гуззов, препятствовать им в переправе по замерзшей воде и удалять их от его государства. Что же касается лета, то Турки не имеют тогда дороги для переправы по ней.
После того, как русские суда прибыли к хазарским людям, поставленным при устье рукава, они (Русы) послали к хазарскому царю просить о том, чтоб они могли перейти в его страну, войти в его реку и вступить в Хазарское море — которое есть также море Джурджана, Табаристана и других персидских стран, как мы уже упомянули — под условием, что они дадут ему половину из всего, что награбят у народов, живущих по этому морю. Он же (царь) согласился на это. Посему они вступили в рукав, достигли устья реки и стали подыматься по этой водяной полосе, пока не достигли реки Хазарской, вошли по ней в город Итиль (столица Хазарии), прошли его и достигли устья реки и впадения ее в Хазарское море. От впадения же реки до города Итиль это большая река и многоводная. И русские суда распространились по этому морю, толпы их бросились на Джиль, Дайлем, на города Табаристана, на Абаскун, который находится на Джурджанском берегу, на Нефтяную страну (область города Баку) и по направлению к Адарбайджану, ибо от области Ардабиля в стране Адарбайджане до этого моря расстояние около трех дней пути. И Русы проливали кровь, брали в плен женщин и детей, грабили имущество, распускали всадников (для нападений) и жгли. Народы, обитавшие около этого моря, с ужасом возопили, ибо им не случалось с древнейшего времени, чтоб враг ударял на них здесь, а прибывали сюда только суда купцов и рыболовов. Русы же воевали с Джилем, Дайлемом и с военачальником у Ибн-абис-Саджа (арабский правитель Армении и Азербайджанаи достигли до Нефтяного берега в области Ширвана, известного под названием Баку. При возвращении своем из прибрежных стран, Русы поворотили на острова, близкие к Нафте, на расстояние нескольких миль от нея. Царем Ширвана был тогда Али ибн аль-Гайтам. И жители вооружились, сели на корабли и купеческие суда и отправились к этим островам; но Русы устремились на них, и тысячи мусульман были умерщвлены и потоплены. Многие месяцы Русы оставались на этом море в таком положении: никто из тамошних народов не имел возможности подступать к ним на этом море, а все они укреплялись и были на страже от них, ибо море это обитаемо вокруг народами. После того, как они награбили и им надоела эта жизнь, отправились они к устью Хазарской реки и истечению ее, послали к царю хазарскому и понесли ему деньги и добычу по их уговору. Царь же хазарский не имеет судов, и его люди не привычны к ним; в противном случае, мусульмане были бы в великой опасности с его стороны. Ларсия же и другие мусульмане из страны Хазар узнали об этом деле и сказали хазарскому царю: «Позволь нам (отомстить), ибо этот народ нападал на страну наших братьев-мусульман, проливал их кровь и пленил их жен и детей». Не могли им препятствовать, царь послал к Русам и известил их, что мусульмане намереваются воевать с ними. Мусульмане же собрались и вышли искать их при входе в Итиль по воде. Когда же увидели они друг друга, Русы вышли из своих судов. Мусульман было около 15,000 с конями и вооружением, с ними были также многие из христиан, живших в Итиле. Три дня продолжалось между ними сражение; Бог помог мусульманам против Русов, и меч истребил их, кто был убит, а кто утоплен. Около же 5 000 из них спаслись и отправились на судах в страну, примыкающую к стране Буртас (буртасов.), где они оставили свои суда и стали на суше; но из них кто был убит жителями Буртаса, а кто попался к мусульманам в стране Бургар (Булгар, то есть Волжская Болгария) и те убили их. Сосчитанных мертвецов из убитых мусульманами на берегу Хазарской реки было около 30,000. С того года Русы не возобновили более того, что мы описали…
Мы же привели этот рассказ в опровержение мнения тех, которые полагают, что Хазарское море соединяется с морем Майотас (Азовское море) и с рукавом Кустантинии посредством моря Майотас и Найтас. Если б это было так, то Русы непременно выступили бы по этому (последнему) морю, ибо оно есть их море, как мы уже упомянули. Тому же, что мы описали, не противоречит никто из народов, соседних с этим морем (а именно), что море персидских народов не имеет рукава, соединяющегося с другим морем, ибо оно небольшое море, известное со всех сторон. То, что мы писали о русских судах, распространено у всех народов, и год известен; это было после 300 (гиджры), только от меня ускользнуло определение года. Может быть, упоминание, что Хазарское море соединяется с рукавом Кустантинии, под «Хазарским морем» разумели море Майотас и Наитас, которое есть море Бургара и Руса. Бог же лучше знает как оно есть...
Славяне суть из потомков Мадая, сына Яфета, сына Нуха; к нему относятся все племена Славян и к нему примыкают в своих родословиях. Это есть мнение многих людей сведущих, занимавшихся этим предметом. Обиталища их на севере, откуда простираются на запад. Они составляют различные племена, между коими бывают войны, и они имеют царей. Некоторые из них исповедуют христианскую веру по Якобитскому толку (по Несторианскому толку), некоторые же не имеют писания, не повинуются законам; они язычники и ничего не знают о законах. Из этих племен одно имело прежде в древности власть над ними, его царя называли Маджак, а само племя называлось Валинана. Этому племени в древности подчинялись все прочие славянские племена; ибо (верховная) власть была у него, и прочие цари ему повиновались…
Племя, называемое Сарбин (возможно – сербы)); это славянское племя грозно (своим противникам) по причинам, упоминание коих было бы длинно, по качествам, изложение которых было бы пространно, и по отсутствию у них закона, которому они бы повиновались…
Упомянутое нами племя под именем Сарбин сжигают себя на огне, когда умирает у них царь или глава: они сжигают также его вьючный скот. У них есть обычаи, подобные обычаям Гинда; мы уже об этом отчасти упомянули выше в этом сочинении, при описании горы Кабха и страны хазарской, когда мы говорили, что в хазарской стране находятся Славяне и Русы и что они сжигают себя на кострах. Это славянское племя и другие примыкают к востоку и простираются на запад.
Первый из славянских царей есть царь Дира (предположительно – летописный Дир), он имеет обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами. Подле этого царя из славянских царей живет царь Аванджа, имеющий города и обширные области, много войска и военных припасов; он воюет с Румом, Ифранджем, Нукабардом и с другими народами, но войны эти нерешительны. Затем с этим славянским царем граничит царь Турка (предположительно – тиверцы). Это племя красивейшее из Славян лицом, большее из них числом и храбрейшее из них силой.
Славяне составляют многие племена и многочисленные роды; эта книга наша не входит в описание их племен и распределение их родов. Мы уже выше рассказали про царя, коему повиновались, в прежнее время, остальные цари их, то есть Маджак, царь Валинаны, которое племя есть одно из коренных племен славянских, оно почитается между их племенами и имело превосходство между ними. Впоследствии же пошли раздоры между их племенами, порядок их был нарушен, они разделились на отдельные колена и каждое племя избрало себе царя; как мы уже говорили об их царях, по причинам, описание коих слишком длинно...

Ибн Хаукалъ (X в.)

Русы состоят из трех племен, из коих одно ближе к Булгару, а царь его находится в городе, называемом Куябой (Киев), который есть больше Булгара. Другое племя выше первого; оно называется Славия (Новгород), а царь ея... (недостает в рукописи). Еще колено же называется Артания, а царь его находится в Арте. (Азовско-Донская Русь). Люди отправляются торговать с ними в Куябу: что же касается Артаны, то я не слыхал, чтоб кто-нибудь рассказывал, что он был там с (другими) иностранцами, ибо они убивают всякого иностранца, вступающего в их землю. Но они спускаются по воде и ведут торговлю, ничего не рассказывая про свои дела и товары и не допуская никого провожать их и входить в их страну. Из Арты вывозятся черные соболи, черные лисицы и свинец».
«Некоторые из Русов бреют бороду, некоторые же из них свивают ее на подобие лошадиной гривы и окрашивают ее желтой (или черной) краской».
«Русы постоянно торгуют с Хазаром и Румом».

Ибн Мискавейх (XI в.)

В этом году (943 г.) отправилось войско народа, известного под именем Русов к Азербейджану. Устремились они к Бердаа, овладели им и полонили жителей его…
Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает ни один из них, пока не убьет или не будет убит. В обычае у них, чтобы всякий носил оружие. Привешивают они на себя большую часть орудий ремесленника, состоящих из топора, пилы и молотка и того, что похоже на них. Сражаются они копьями и щитами, опоясываются мечем и привешивают дубину и орудие подобное кинжалу. И сражаются они пешими, особенно же эти прибывшие (на судах). Они (Русы) проехали море, которое соприкасается со страной их, пересекли его до большой реки, известной под именем Куры, несущей воды свои из гор Азербейджана и Армении и втекающей в море. Река эта есть река города Бердаа и ее сравнивают с Тигром. Когда они достигли Куры, вышел против них представитель Марзубана и заместитель его по управлению Бердаа. Было с ним триста человек из дейлемитов и приблизительно такое же число бродяг и курдов. Простой народ убежал от страху. Вышло тогда вместе с ними (войско) из добровольцев около 5.000 человек на борьбу за веру. Были они (добровольцы) беспечны, не знали силы их (Русов) и считали их на одном уровне с армянами и ромеицами. После того, как они начали сражение, не прошло и часу, как Русы пошли на них сокрушающей атакой. Побежало регулярное войско, а вслед за ним все добровольцы и остальное войско, кроме Дейлемитов. Поистине, они устояли некоторое время, однако все были перебиты, кроме тех среди них, кто был верхом. (Русы) преследовали бегущих до города (Бердаа). Убежали все, у кого было вьючное животное, которое могло увезти его, как военные, так и гражданские люди и оставили город. Вступили в него Русы и овладели им.
Рассказали мне Абу-Аббас ибн Нудар, а также некоторые из исследовавших, что люди эти (Русы) вошли в город, сделали в нем объявление, успокаивали жителей его и говорили им так: «Нет между нами и вами разногласия в вере. Единственно чего мы желаем, это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас — хорошо повиноваться нам». Подступили со всех окрестных земель к ним (Русам) мусульманские войска. Русы выходили против них и обращали их в бегство. И бывало не раз так вслед за ними.(Русами) выходили и жители Бердаа и, когда мусульмане нападали на Русов, они кричали «Аллах велик» и бросали в них камни. Тогда Русы обратились к ним и сказали, чтобы они заботились только о самих себе и не вмешивались бы в отношения между властью и ими (Русами). И приняли это во внимание люди, желающие безопасности, главным образом это была знать. Что же касается простого народа и большей части черни, то они не заботились о себе, а обнаруживали то, что у них в душах их и препятствовали Русам, когда на них вели нападение сторонники (войска) власти. После того как это продолжалось некоторое время, возвестил глашатай Русов: «Не должен оставаться в городе ни один из жителей его». Дали мусульманам отсрочку на три дня от дня этого объявления. И вышли все, у кого только было вьючное животное, которое могло увезти его, жену и детей его. Таких ушедших было немного. Пришел четвертый день, и большая часть жителей осталась. Тогда Русы пустили в ход мечи свои и убили много людей, не сосчитать числа их. Когда убийство было закончено, захватили они в плен больше 10 000 мужчин и юношей вместе с женами, женщинами и дочерьми.
Заключили Русы женщин и детей в крепость внутри города, которая была шахристаном этих людей (Русов), где они поместились, разбили лагерем свои войска и укрепились. Потом собрали мужчин в мечети соборной, поставили к дверям стражу и сказали им: «Выкупайте себя».
РЛССКЛЗ о разумном плане, который предложен одним из (жителей Бердаа). Не приняли они его, вследствие чего были все увиты и разграблено было имущество и семьи их.
Был в городе христианский писец, человек большой мудрости, по имени Ибн Самун; поспешил он с посредничеством между ними.
Сошелся он с Русами на том, что каждый мужчина из них (жителей Бердаа) выкупит себя за двадцать дирхемов. Согласно этому условию, выкупили себя наиболее разумные из мусульман, остальные отказались и сказали: «Единственно чего желает Ибн Самун это уравнять мусульман с христианами в уплате джизьи».
Уклонился Ибн Самун (от переговоров), отсрочили Русы убийство этих людей (жителей Бердаа), только по причине жадности к тем немногим ценностям, которые они рассчитывали получить с мусульман. После того, как не выпало на долю Русов ничего, подвергли они мечу и убили всех до последнего человека, кроме небольшого числа, кто убежал по узкому каналу, по которому проходила вода к соборной мечети, и кроме тех, кто выкупил себя с помощью богатств, принадлежащих ему. И часто случалось, что кто-нибудь из мусульман заключал сделку с Русом относительно той суммы, которою он выкупал себя. Тогда Рус шел вместе с ним в его дом или его лавку. Когда хозяин извлекал свое сокровище и его было больше, чем на условленную сумму, то не мог он оставаться владельцем его, хотя бы сокровище было в несколько раз больше того; на чем они сговорились. Он (Рус) склонялся к взысканию денег, пока не разорял совершенно. А когда он (Рус) убеждался, что у мусульманина не осталось ни золотых, ни серебряных монет, ни драгоценностей, ни ковров, ни одежды, он оставлял его и давал ему кусок глины с печатью, которая была ему гарантией от других.
Таким образом, скопилось у Русов в городе Бердаа большое богатство, стоимость и достоинство которого были велики. Овладели они женщинами и юношами, прелюбодействовали с теми и другими и поработили их.
После того, как размеры бедствия стали большими, и мусульмане в различных странах прослышали о нем, обратились они к военному призыву. Собрал Марзубан ибн Мухаммед войско свое, воззвал к населению с призывом, и пришли к нему со всех окрестных земель добровольцы. Пошел он (Марзубан) во главе 30 000 человек, но не мог сопротивляться Русам, несмотря на большое число собранных им сил, не мог произвести на них даже сильного впечатления. Утром и вечером он начинал сражение и возвращался разбитым. Продолжалась война таким способом много дней, и всегда мусульмане были побеждены. Когда дело мусульман утомило их и Марзубан понял создавшееся положение, обратился он к уловкам и военной хитрости. Случилось ему (на пользу), что Русы после того, как завладели Мерагой, набросились на плоды, которых было много сортов, и заболели. Началась среди них эпидемия, ибо в стране Русов очень холодно и не растет там никакого дерева, только привозят к ним небольшое количество плодов из стран, отдаленных от них. После того, как большое число их погибло, а Марзубан размышлял о военной хитрости, пришло ему на ум, что сможет устроить засаду ночью. Он сговорился с войском своим, что они первые сделают нападение. Когда же Русы пойдут в контратаку, то он (Марзубан) обратится в бегство, а вместе с ними побегут и они (мусульмане) и этим возбудят надежду у Русов на победу над регулярными войсками и мусульманами. Когда же бегущие пройдут мимо засады, то Марзубан и войско его нападут на них (Русов) и закричат условленный знак засаде. Когда Русы окажутся в середине (между двумя мусульманскими отрядами), можно будет разбить их. После того, как они приступили к выполнению этой хитрости, Марзубан и его войска выступили вперед. Вышли и Русы, начальник их сидел на осле; вышли и воины его и построились для битвы. В начале все шло как обычно. Побежал Марзубан, побежали и мусульмане, и Русы стали преследовать их, пока не прошли места засады; однако воины Марзубана все продолжали бежать. Марзубан после рассказывал, что, когда он увидел своих людей в таком состоянии, он закричал и всячески убеждал их вернуться к битве. Но не сделали они этого, ибо страх овладел их сердцами. Тогда он понял, что если мусульмане будут продолжать свое бегство и дальше, то Русы возвратятся и не скроется от них место засады и погибнет тогда она. Сказал Марзубан: «Возвратился я один с теми, кто последовал за мной: с моим братом, приближенными недугами моими, и решил я умереть мучеником за веру. Тогда устыдилась большая часть дейлемитов и они возвратились, мы снова напали на Русов и закричали (условленный знак) засаде. Вышли тогда те, кто был сзади Русов, мы устояли в битве с ними и убили из них 700 человек. Среди убитых был и начальник их. Оставшиеся (в живых) ушли в крепость, где они поселились и куда свезли в большом количестве пищу и много запасов и где поместили они своих пленников и свое имущество».
В то время как Марзубан находился с Русами в состоянии войны и не мог взять их военной хитростью, а только осадой, пришло к нему известие о выступлении Абу-Абдуллаха Хусейн ибн Сайда ибн Хамдана в Азербейджан, о прибытии его в Сальмас и о соединении его с Джафаром ибн Шакуией Курдом, который был во главе хадаянитских отрядов. Марзубан вынужден был оставить против Русов одного из своих военачальников во главе 500 дейле-митов, 1500 курдских всадников и 2000 добровольцев, а сам отправился в Авран, где и встретил Абу-Абдуллаха...
Не прекращали войска Марзубана войны с Русами и осады до тех пор, пока последние не были окончательно утомлены. Случилось, что и эпидемия усилилась. Когда умирал один из них, хоронили его, а вместе с ним его оружие, платье и орудия, и жену или кого-нибудь другого из женщин, и слугу его, если он любил его, согласно их обычаю. После того как дело Русов погибло, потревожили мусульмане могилы их и извлекли оттуда мечи их, которые имеют большой спрос и в наши дни, по причине своей остроты и своего превосходства.
Когда уменьшилось число Русов, вышли они однажды ночью из крепости, в которой они пребывали, положили на свои спины все что могли из своего имущества, драгоценностей и прекрасного платья, остальное сожгли. Угнали женщин, юношей и девушек столько, сколько хотели, и направились к Куре. Там стояли наготове суда, на которых они приехали из своей страны; на судах матросы и 300 человек Русов, с которыми поделились они частью своей добычи и уехали. Бог спас мусульман от дела их.
Слышал я от людей, которые были свидетелями этих Русов, удивительные рассказы о храбрости их и о пренебрежительном их отношении к собранным против них мусульманам. Один из этих рассказов был распространен в этой местности, я слышал от многих, что пять людей Русов собрались в одном из садов Бердаа; среди них был безбородый юноша, чистый лицом, сын одного из их начальников, а с ними несколько женщин-пленниц. Узнав об их присутствии, мусульмане окружили сад. Собралось большое число дейлемитов и других, чтобы сразиться с этими пятью людьми.
Они старались получить хотя бы одного пленного из них, но не было к нему подступа, ибо не сдавался ни один из них. И до тех пор не могли они быть убиты, пока не убили в несколько раз большее число мусульман.
Безбородый юноша был последним, оставшимся в живых. Когда он заметил, что будет взят в плен, он влез на дерево, которое было близко от него, и наносил сам себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым.

Ибн Фадлан, Аль-Масуди, Ибн Хаукаль, Ибн Мискавейх

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:04 | Сообщение # 19
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Этногенез ранних славян

Большой вклад в изучение славянского этногенеза внесло языкознание. Поиски истоков славянства и развития праславянского языка были начаты лингвистами в XIX в. Вообще, язык - надежный признак всякой этнической общности, однако лингвистика изучает глоттогенез, а он далеко не тождествен этногенезу. Языкознанию недостает пространственной и хронологической определенности. Антропология изучает антропогенез, который часто полностью не соответствует этноязыковым процессам. Для освещения сравнительно недавнего прошлого можно привлечь этнографию и фольклористику, но применительно к отдаленным периодам истории данные этих наук имеют ограниченное значение. Вспомогательная роль принадлежит и ономастике. Славяне первых этапов своей истории не отражены в письменных источниках, по ним можно представить историю только от средневековой поры.
Безусловно, важнейшими в изучении древнейшей истории славян являются данные археологии. В современных археологических изысканиях весьма широко применяются естественно-научные методы: датировки по радиокарбону, дендрохронология, палинологические, флористические и фаунистические анализы, металлография и др. Все это при постоянном пополнении источнико-вого фонда делает выводы археологии исторически достаточно конкретными и все более и более точными. Но в силу специфики своей источниковой базы археология самостоятельно изучает опять-таки не целостный этногенез, а лишь его важную часть - культурогенез. Очевидно, проникнуть в глубь этнической истории славян, как и других бесписьменных народов, можно лишь на интердисциплинарном уровне, используя в полной мере данные всех вышеназванных наук. Постепенно складывается новая научная область -этногенезология. В настоящей работе упор делается именно на междисциплинарный подход в решении вопросов раннего этногенеза славян, но канву изложения образуют материалы археологии и лингвистики.
Прежде чем приступить к изложению проблемы происхождения и начальной истории славян, считаю необходимым сделать три примечания.

Во-первых, в интердисциплинарном исследовании выводы каждой из наук должны полностью обосновываться собственными материалами, но никак не навеянными данными смежных наук.

Во-вторых, этногенез славян должен рассматриваться во взаимосвязи с изучением этноистории соседних народов.

В-третьих, надо иметь в виду, что на вопрос о соотношении археологических культур с этносами не может быть прямолинейного ответа.

В древности этническая история была весьма сложной и мозаичной, что обусловлено различными миграциями, процессами метисации, ассимиляции и интеграции этносов. Археология знает культуры и моноэтничные, и полиэтничные, и характеризующие более сложные ситуации, и не соответствующие этносам, и вовсе неопределимые в этническом отношении. Хотя, конечно, современная археология в состоянии разобраться во всем этом многообразии.
В археологии основным в изучении культуро-генеза является ретроспективный метод. Он заключается в поэтапном прослеживании истоков той или иной археологической культуры, важнейших этнографических маркеров - от ранне-средневекового периода, когда этническая принадлежность древностей надежно определяется историческими материалами, в глубь столетий, к тем культурным образованиям, с которыми выявляются генетические связи, а от них - на ступень ниже и т.д.
В настоящее время очевидно, что распад индоевропейского языка был многоактным процессом, растянувшимся на тысячелетия. На первом этапе обособились и стали развиваться как самобытные этноязыковые образования анатолийцы, затем индоарии, иранцы, армяне, греки, фракийцы и тохары [1]. Языки же индоевропейских племен, заселивших земли Центральной Европы, оформились в самостоятельные относительно поздно. В результате многолетних лингвистических изысканий немецкий ученый Г. Краэ пришел к такому выводу: в то время как анатолийские, индоиранские, армянский и греческий языки уже отделились от остальных индоевропейских и развивались как самостоятельные, италийского, кельтского, германского, иллирийского, славянского и балтского языков еще не существовало. Диалекты, на основе которых развились эти языки, составляли тогда достаточно однородную общность и в разной степени были связаны друг с другом [2].
Эта этноязыковая общность существовала в Центральной Европе во II тыс. до н.э. и названа Г. Краэ древнеевропейской. Из нее со временем вышли кельты, италики, иллирийцы, венеты, германцы, балты и славяне. Древнеевропейцы выработали общую терминологию в области сельского хозяйства, социальных отношений и религии. Следами их расселения стали специфические гидронимы, охарактеризованные тем же исследователем. Он определил, что области Средней Европы севернее Альп были наиболее ранним регионом расселения древнеевропейцев.
Выводы Г. Краэ нашли авторитетное подтверждение в последующих лингвистических исследованиях. Так, известный советский иранист В.И. Абаев выявил ряд североиранско-европейских языковых сближений и параллели в области мифологии, бесспорно свидетельствующие о контактах древних иранцев Юго-Восточной Европы с еще не расчлененными европейскими племенами. Он считал, что древнеевропейскую языковую общность следует признать исторической реальностью [3]. На основе анализа славянской лексики гончарного, кузнечного, текстильного и деревообрабатывающего ремесла О.Н. Трубачев пришел к заключению, что носители раннеславянских диалектов или их предки в то время, когда формировалась эта ремесленная терминология, находились в тесных контактах с будущими германцами и италиками, то есть индоевропейцами Центральной Европы [4]. Ученый определяет центрально-европейский культурно-исторический ареал, который в общих чертах соответствует археологическому - территории среднеевропейской общности полей погребальных урн и гидронимическому ядру древнеевропейцев.
Независимо от языкознания к аналогичному выводу приходит и археология. При поисках истоков славянства многоступенчатый ретроспективный метод подводит к среднеевропейской культурно-исторической общности полей погребальных урн, существовавшей в Центральной Европе (от Рейна на западе до Вислы на востоке) в период от 1250-1200 до 800-600 гг. до н.э. Эта общность восприняла и развила их культуру курганных погребений (1500-1250/1200 гг. до н.э.), формирование которой стало результатом крупной миграционной волны одной из групп индоевропейцев. На существование в Средней Европе в бронзовом веке этого крупного культурно-исторического образования археологи обратили внимание в середине XX в. Была высказана мысль, что племена этой общности были близкородственными и составляли какую-то этноязыковую группу индоевропейцев.
В настоящее время есть все основания отождествлять население среднеевропейской общности полей погребальных урн с древнеевропейцами. Ситуация внутри общности, по данным археологии, была совершенно такой же, что вырисовывается по фактам лингвистики. Это историческое образование родственных племен, которым были свойственны единообразный быт, домостроительство и обрядность, даже экономика и, что весьма существенно, общность духовной жизни. Племена внутри общности самым теснейшим образом взаимодействовали между собой.
На этапе перехода от бронзового века к железному в результате миграций, дифференцио-нальных и неодинаковых экономических процессов из среды древнеевропейской общности около 750 г. формируются кельты (западный гальштат - VIII-V вв. до н.э.), около 700 г. - иллирийцы (восточный гальштат - VII-IV вв. до н.э.), чуть раньше (около 900 г.), в процессе миграции на Апеннинский полуостров (двумя крупными волнами - протолатинской и оско-умбрской) - италики (культуры террамар и вилланова), венеты (культура эсте на северном побережье Адриатики, датируемая 950-183 гг. до н.э.), германцы (ясторфская культура 600-300 гг. до н.э.на Эльбе и в Ютландии) и славяне (культура подклешевых погребений 400-100 гг. до н.э. в междуречье Одера и Вислы). Часть древнеевропейцев проникла в юго-восточную Прибалтику и приняла участие в генезисе балтов. Наоборот, окраинные балты расселились на территории формирования славян и влились в их состав.
Культура подклешевых погребений (характерным обрядом было накрывать остатки сожжений крупным сосудом - по-польски "клеш" - опрокинутым вверх дном) соответствует первому этапу развития славянского языка и этноса. Язык славян в это время только что начал самостоятельную жизнь, постепенно вырабатывая собственную структуру и лексику [5]. Соотнесение данных археологии и языкознания выявляет их полную корреляцию. Лингвистика свидетельствует о контактах славян в это время с западными балтами, германцами и скифами. Согласно материалам археологии, население культуры подклешевых погребений соседствовало и тесно взаимодействовало на северо-востоке с западными балтами (культура западнобалтских курганов), на северо-западе с германцами (ясторфская культура) и на юго-востоке со скифскими племенами.
Следующий этап истории славян связан с тесными контактами с кельтами. Последние, преодолев двумя волнами Судеты и Карпаты, расселяются на Одере в Силезии, где складывается типичная для кельтов латенская культура, и на Висле в Малопольше, где формируется тынецкая культура, в которой сочетаются кельтские особенности с пшеворскими. Значительное воздействие культуры кельтов фиксируется и далее к северу Висло-Одерского междуречья. В результате культура подклешевых погребений трансформируется в пшеворскую, на первых порах с явной "кельтской окраской". Постепенно славяне - носители пшеворской культуры - ассимилировали кельтов сначала Малопольши, а позднее и Силезии. Кельтский субстрат оказал мощное воздействие на развитие пшеворской культуры, наследие кельтов проявляется в керамическом производстве, металлургии и кузнечном деле, погребальной обрядности, в духовной жизни. В конечном итоге образуются две диалектно-этнографические группы славянства - южная, где в этногенезе славян участвовал кельтский субстрат, и северная, где славяне тесно взаимодействовали с кельтской цивилизацией как соседи (рис. 3).
Со времен И. Домбровского (1753-1829) и до наших дней в лингвистике широко распространено положение, согласно которому славяне первоначально разделились на две большие группы. Исследователями охарактеризованы морфологические, синтаксические и словообразовательные критерии такого членения. Ф.П. Филиным показано своеобразие севернославянской лексики, относящейся к особенностям местности и явлений природы, к названиям растений, рыб, животных и птиц, терминам земледелия. Археология ставит этот разграничивающий процесс на конкретно-историческую основу.
Первые упоминания славян античными авторами (под именем "венеды", "венеты") датируются I-II вв. н.э. [6]. О том, что это действительно были славяне, достаточно определенно свидетельствует Иордан - автор "Гетики", написанной в середине VI в. Он сообщает, что венеты - "многочисленное племя", расселившееся "от истоков Вистулы (Вислы) на огромных пространствах", известное преимущественно как славяне и анты. Судя по раннесредневековым документам, венедами называли славян их ближайшие соседи - германцы, и этим этнонимом немцы до сих пор именуют славян-лужичан. Венедами называют славян и прибалтийские финны - эстонцы, карелы, вепсы и собственно финны.
Этноним "венеды", нужно полагать, восходит к древнеевропейской общности. Из нее, как уже говорилось, вышли венеты Северной Адриатики, а также кельтское племя венетов в Бретани, покоренное Цезарем во время походов в Галлию в 50-х годах I в. до н.э., и венеды (венеты) - славяне. Впервые венеды (славяне) встречаются в энциклопедическом труде "Естественная история", написанном Плинием Старшим (23/24-79 гг. н.э.). В разделе, посвященном географическому описанию Европы, он сообщает, что Энингия (какая-то область Европы, соответствия которой нет на современных картах) "населена вплоть до реки Висулы сарматами, венедами, скирами...". Скиры - племя германцев, локализуемое где-то севернее Карпат. Очевидно, их соседями (а также сарматов) и были венеды.
Несколько конкретнее местожительство венедов отмечено в сочинении греческого географа и астронома Птолемея "Географическое руководство" (третья четверть II в. н.э.). Ученый называет венедов среди "больших народов" Сарматии и определенно связывает места их поселений с бассейном Вислы. Восточными соседями венедов Птолемей называет галиндов и судинов - это достаточно хорошо известные западно-балтские племена, локализуемые в междуречье Вислы и Немана. На римской географической карте III в. н.э., известной в исторической литературе как "Певтингеровы таблицы", венеды-сарматы обозначены южнее Балтийского моря и севернее Карпат.
Области, занятые славянами в римское время (II-IV вв. н.э.), не имели каких-либо естественных рубежей. Туда неоднократно вторгались с запада различные племена германцев, что документируется материалами археологии и зафиксировано античными авторами. Анализ данных раскопок поселений и могильников пшеворской культуры позволяет вычленять в домостроительстве, погребальной обрядности и глиняной посуде домашней выработки этнографические особенности, характерные для славян и свойственные германцам. Изделиями, вышедшими из провинциально-римских мастерских, - гончарной керамикой, кузнечной продукцией, металлическими деталями одежды и украшениями - в равной степени пользовались и славяне и германцы.
Становится очевидным, что в бассейне Вислы резко доминировал славянский этнос, в бассейне Одера преобладало также славянское население, но здесь немало было и переселенцев из коренных германских земель [7]. Согласно данным античных авторов, вандалы, или вандилии (одно из германских племен), проживали по берегам среднего Одера. Со II в. н.э. они продвигаются на юг, и Дион Кассий определяет места их локализации в верхней части бассейна Одера. В западной части пшеворского ареала, в соседстве с эльбскими германцами, проживали бургунды. Где-то в пределах территории пшеворской культуры находились небольшие племена германцев - гарнии, гелизии, манимы и наганарвалы, входящие в племенное объединение лугиев.
Одним из надежных свидетельств проживания славян в Висло-Одерском регионе в римское время стали лексические славизмы, достоверно фиксируемые в древнеанглийском языке, основу которого заложили диалекты англов, саксов и ютов. Как известно, эти западногерманские племена переселились на Британские острова в конце IV - начале V в. Ранее они проживали в Ютландии и смежных землях бассейна нижней Эльбы и явно контактировали со славянами. Интересно, что в древнеанглийском имелся и этноним "венеды" [8].
В римское время славяне расширили свою территорию еще в южном и юго-восточном направлениях. В конце II в. н.э. носители пшеворской культуры Повисленья, перейдя по перевалам Карпатские горы, расселились в северных окраинных регионах среднего Подунавья. Здесь складывается прешовская культура, явно отпочковавшаяся от пшеворской.
Еще раньше, во второй половине I в. до н.э., пшеворское население распространилось на верхнем Днестре и в западной части Волыни. В результате смешения этого населения с местным, зафиксированного липицкими и зарубинецкими древностями, здесь формируется особая группа пшеворской культуры - волыно-подольская. Во II-III вв. крупные массы пшеворского населения из Висло-Одерского региона перемещаются в лесостепные районы междуречья Днестра и Днепра, заселенные сарматскими и позднескифскими племенами, принадлежавшими к иранской языковой группе. В III в. к Черному морю двумя потоками продвигаются еще восточногерманские племена - готы и гепиды, представленные вельбар-скими древностями. В Северном Причерноморье (от нижнего Дуная до Днепровского лесостепного левобережья) складывается культурное новообразование провинциально-римского облика - полиэтничная черняховская культура. Она характеризуется относительным единством гончарной керамики и металлических изделий - продукцией ремесленных мастерских, но значительной разнотипностью погребальной обрядности, домостроительства и лепной посуды, отражая неоднородную этноструктуру населения: в его составе были местные скифо-сарматы и гето-фракийцы, пришлые славяне и германцы.
Изделия ремесленного производства распространялись по всей территории черняховской культуры среди ее населения независимо от принадлежности к тому или иному этносу. Многочисленные находки римских монет и "варварских подражаний" свидетельствуют о становлении в черняховской среде товарно-денежных отношений с внутренним и внешним денежным обращением [9, 10]. О наличии торговых связей с римским миром говорят нередко встречающиеся среди памятников черняховской культуры амфоры, краснолаковая и красноглиняная столовая посуда, сосуды из цветных металлов, изделия из стекла и др.
В разных частях Черняховского ареала имели место неодинаковые этнические процессы. Так, по концентрации вельбарских компонентов выделяются два региона - междуречье нижнего Дуная и Днестра и нижнее Поднепровье, соответствующие двум ветвям готов - вестготам (везеготам) и остготам (остроготам). На правобережье Днестра готы поселились среди гето-даков еще во время первой миграционной волны, датируемой второй половиной II в. Так, Иордан сообщает о крупных вторжениях северодунайских племен в пределы Римской империи уже в 248 и 251 гг. В письменных источниках IV-V вв. эта область именуется Готией. Вторую волну миграции составили остроготы, местом расселения которых стало нижнее Поднепровье.
В области территориального смешения славянского населения со скифо-сарматским (лесостепные земли между Днестром и Днепром, наиболее пригодные для земледелия) складывается славяно-иранский симбиоз. В результате процесса постепенной славянизации аборигенов формируется новообразование, известное в исторических источниках как анты - это иранский этноним, унаследованный славянским образованием, пережившим симбиоз со скифо-сарматами. Их памятники составляют подольско-днепровский регион черняховской культуры, в котором проявляются такие элементы домостроительства, погребальной обрядности и лепной глиняной посуды, которые стали весьма характерными для раннесредневековой славянской культуры Днепровско-Днестровского региона.
К периоду славяно-иранского симбиоза относится целый ряд языковых и культурных элементов, воспринятых или унаследованных юго-восточной частью раннего славянства из иранского мира. Языковое влияние проявляется в материалах лексики, элементах фонетики и грамматики. Это дало основание В.И. Абаеву утверждать, что в этногенезе рассматриваемой группы славян участвовал скифо-сарматский этнический субстрат [11]. Анализ языковых иранизмов позволяет говорить о том, что в римское время складывается антская диалектная область [12]. Иранское наследие в юго-восточной части расселения славян выявляется также в духовной культуре и антропонимике [13-16].
Анты неоднократно упоминаются в исторических трудах VI-VII вв. Согласно Иордану, анты заселяли области между Днестром и Днепром. Используя сочинения своих предшественников, этот историк освещает и более ранние события. когда анты враждовали с готами. Сначала анты сумели отразить нападение готского войска, но через некоторое время готский король Винитарий все же разгромил антов и казнил их князя Божа и 70 старейшин. Л.В. Милов указал на наличие в праславянской лексике комплекса терминов (князь, дружина, господин, купец, худоба в значении "бедность", голота - "нищета", дань - "повинность", цята - "денежная единица"), ассоциирующихся с ранней государственностью и зарождающимся классовым обществом. Существенно то. что эти лексемы свойственны не всему славянскому миру, а только болгарскому, сербскохорватскому, словенскому, македонскому и древнерусскому языкам [17]. Согласно археологическим данным, все это относится к славянам, вышедшим из антского ареала, и, следовательно, формирование этой терминологии нужно относить к антам. Таким образом, можно полагать, что антское общество в позднеримское время было социально расслоенным и соответствовало зрелым формам военной демократии. Анты создали раннегосударственное образование, во главе которого стоял вождь, возможно, с наследственной властью.
Небольшая группа исследователей (И. Вернер, К. Годловский, М.Б. Щукин и др.) полагает. что римская цивилизация не затронула славянский мир, и в этой связи отрицает проживание славян в ареале провинциальноримских культур пшеворской и черняховской. По мнению К. Годловского, модель славянских культур начала средневековья по уровню общественно-экономического развития значительно ниже той, что наблюдается в провинциально-римских культурах. она близка культурам населения лесной части верхнего Поднепровья первой половины I тыс. н.э., и здесь следует локализовать славян римского времени [18]. Такая мысль явно противоречит данным археологии и гидронимики, отчетливо демонстрирующим принадлежность этих земель балтской этноязыковой общности [19, 20].
К настоящему времени наукой собрано немало фактов, достаточно надежно свидетельствующих, что на определенном этапе славяне проживали по соседству с римским миром и освоили целый ряд элементов его культуры. Исследователи не раз обращали внимание на воздействие римской цивилизации на некоторые стороны славянской народной жизни. Так, не подлежит сомнению, что наименование календарных циклов (коляда, русалии и др.) было воспринято славянами от римлян еще в общеславянский период. Анализы раннесредневекового керамического материала, выполненные чешскими исследователями Д. Бялековой и А. Тирпаковой, показали, что сосуды изготавливались в соответствии с римскими мерами еще в то время, когда славяне жили к северу от Карпат.
В результате изучения топонимики Греции и лексики греческого языка существенные выводы были сделаны Ф. Малингудисом [21]. В топонимике Пелопоннеса, Эпира и западной части материковой Греции и лексике здешнего населения засвидетельствован весь спектр славянской земледельческой терминологии, начиная от обработки пашенных участков (поле, борона, ярмо, мотыга, корчевать, выжигать и др.) и кончая уборкой урожая и молотьбой зерна (серп, коса, ток, гумно, молотьба и др.). К этому можно добавить также наличие в данных областях таких славянских лексем, как жито, пшено, сад, слива и др. Славянам, пришедшим в Грецию, уже были знакомы водяные мельницы, хорошо известные в провинциально-римском мире; бороны, приспособленные для обработки пахотных полей на равнинной местности (до этого греки знали иной тип бороны, более пригодный для работ на предгорных и гористых землях); косы, серпы и мотыги тех типов, которые были свойственны провинциально-римским культурам. Знакомство славян, расселившихся в VI-VII вв. на территории Греции, с римской культурой проявлялось не только в сельскохозяйственной лексике, но и в терминологии, связанной со строительством, обработкой металлов и дерева, ткачеством, рыболовством и пчеловодством. Достаточно очевидно, что такая ситуация могла иметь место только в том случае, если славяне продолжительное время проживали в данном ареале.
Ныне ясно, что еще недавно распространенное в литературе мнение, согласно которому ареал первоначального проживания славян должен выделяться наибольшей сосредоточенностью славянской гидронимики или чисто славянскими водными названиями, является ошибочным. В действительности области концентрации гидронимики определенной языковой принадлежности отражают миграции этих этнических групп. Типично славянские названия вод также не свидетельствуют о древности заселения славянами конкретной упоминаемой местности, это могут быть регионы позднего освоения ими. Для изучения этногенеза славян существенна стратиграфия славянской гидронимики, которая долгое время не поддавалась разработке. При исследовании водных названий Украины О.Н. Трубачев выделил пласт архаических славянских гидронимов [22]. Однако они могут относиться к разным периодам праславянской истории, и, судя по наличию тождественных наименований на Балканском полуострове, наиболее поздние из них относятся к началу средневековья. Следовательно, ареал этих архаических гидронимов никак не может соответствовать прародине славян, как полагают некоторые исследователи.
Когда закладывались основы языка славян, они проживали в ареале древнеевропейских гидронимов и пользовались ими. Необходимо было время для появления собственно славянской топонимики. Пласт самых ранних славянских гидронимов образуют древнеевропейские названия вод, оформленные с помощью славянских формантов, суффиксации, аблаутации и др. Они выделены и недавно описаны немецким лингвистом Ю. Удольфом [23]. Их ареал - это земли к северу от Карпат (бассейны верхних течений Одера и Вислы) и на восток - до правобережья среднего Днепра, что соответствует территории, освоенной славянами в римское время, как она очерчивается по археологическим данным.
Хронологически проживание славян в римское время в провинциальноримском ареале совпадает, согласно периодизации Ф.П. Филина, со средним этапом эволюции праславянского языка [5]. В это время происходят серьезные изменения в его фонетике (палатализация согласных, устранение некоторых дифтонгов, изменения в сочетаниях согласных, отпадения согласных в конце слова), эволюционирует грамматический строй. Есть все основания полагать, что такие явления были обусловлены прежде всего взамодействием славян с другими этническими образованиями [24]. Это полностью соответствует той ситуации, которая восстанавливается по данным археологии. Наиболее тесные внутрирегиональные контакты, как об этом говорят археологические материалы, славяне поддерживали с племенами германцев, и именно в это время славянская лексика пополнилась значительным числом заимствований из их языка [25, 26].
В конце IV в. развитие провинциальноримских культур - пшеворской и черняховской - прервалось нашествием воинственных кочевых племен -гуннов. Северное Причерноморье и области к северу от Карпат были разорены. Перестали функционировать ремесленные центры, снабжавшие своими качественными изделиями население обширного ареала, среди которого значительную часть составляли славяне-земледельцы. Восстановить прежнее производство было невозможно: мастера-ремесленники или погибли во время гуннского нашествия, или вместе с германцами ушли в пределы Римской империи. Продолжали работать лишь "странствующие ремесленники", сохранившие некоторые навыки. Наблюдается резкий упадок культуры, быта и экономики - уровень материальной культуры славян начала средневековья оказался намного ниже провинциально-римского.
Ситуация усугублялась значительным ухудшением климата. Как известно, первые века нашей эры в климатическом отношении были весьма благоприятны для жизни и сельскохозяйственной деятельности - основы экономики основной массы славян. И археология ярко свидетельствует о значительном росте народонаселения в то время, заметном увеличении числа поселений и развитии техники земледелия. С конца IV в. в Европе наступило резкое похолодание. Особенно холодным было V столетие, тогда наблюдались самые низкие температуры за последние 2000 лет. Отмечался резкий рост увлажненности почвы, что было обусловлено и увеличением осадков, и трансгрессией Балтийского моря. Повысился уровень рек и озер, поднялись грунтовые воды, разрослись болота. Многие поселения римского времени оказались затопленными или подтопленными, а пахотные земли - непригодными для земледелия. Значительные массы населения вынуждены были покинуть Висло-Одерский регион - началась "великая славянская миграция".
Расселение славян на широкой территории привело к дальнейшей культурной и диалектной дифференциации (рис. 4). В южной части ареала пшеворской культуры, там, где в этногенезе славян участвовал кельтский субстрат, складывается пражско-корчакская культура. Начиная с рубежа V-VI вв. ее носители заселяют бассейн верхней и средней Эльбы на западе. Волынь и Припятское Полесье на востоке. В самых северных районах Висло-Одерского бассейна на базе венедской части пшеворской культуры формируется суков-ско-дзедзицкая, носители которой постепенно распространились в области, примыкающей к Балтийскому морю (от нижней Эльбы до Вислы). Заметно этнографическое различие этих ранне-средневековых образований, проявлявшееся в технике домостроительства, погребальной обрядности и формах лепной керамики и височных украшений (последнее относится к VIII-ХII вв.).
Ответвлением венедской группы являются и славяне, покинувшие Висленский регион и поселившиеся в V-VI вв. в северной части Восточно-Европейской равнины среди местного населения, принадлежавшего к балтской и финно-угорской языковым группам. Началось внутрирегиональ-ное взаимодействие пришлого населения с аборигенами. Этот процесс продолжался несколько столетий и завершился славянизацией балтов и финноязычных жителей. К раннему средневековью в Псковско-Ильменском крае принадлежат культуры псковских длинных курганов (кривичи псковские) и древности узменского типа (словене ильменские), в Полоцком Подвинье и Смоленском Поднепровье - тушемлинская культура (будущие смоленско-полоцкие кривичи), в междуречье Волги и Клязьмы - мерянская культура [27].
В лесостепной части междуречья Днестра и Днепра в V в. складывается пеньковская культура. Ее носителями были анты - потомки черняховского населения, которые вскоре расширили свою территорию за счет левобережной части среднего Поднепровья (вплоть до верховьев Северского Донца) и на западе - до нижнего Дуная, где вместе с местным романизированным населением и просочившимися сюда же славянами пражско-корчакской группы сформировали ипотешти-кындештскую культуру. В трудах византийских историков VI-VII вв. имеются фрагментарные известия о жизни и деяниях антов.
Во время погрома черняховской культуры гуннами крупная группа ее земледельческого населения переселилась на среднюю Волгу, принеся туда провинциальноримские пашенные орудия и культурные растения. На территории от Самарской Луки до нижней Камы складывается именьковская культура, последующая история населения которой не оставляет сомнений в принадлежности его к славянскому этносу. Еще в Х в., когда на средней Волге уже доминировали тюркоязычные болгары, Ибн Фадлан, посетивший эти земли в составе посольства Багдадского халифата в 922 г., называет эту страну Сакалиба, а Алмуш - хан Волжской Болгарии - "царем сакалиба". "Ас-сакалиба" - так восточные средневековые историки и географы называли славян.
На среднем Дунае первые славяне появились вместе с гуннами. Более многочисленным был приток славянского населения в эти земли в условиях мощной аварской миграции. Начиная с последних десятилетий VI в. на пространстве от Венского леса и Далмации на западе до Потисья на востоке возникает аварская культура. Ее создателями были не только авары, но и более крупные племена, которые находились в их подчинении или были включены в конгломерат в качестве союзников. Наиболее многочисленную часть населения Аварского каганата составляли славяне.
Самые ранние известия о движении славянского населения на Балканский полуостров датируются первой половиной VI в., но не исключено, что небольшие группы славян еще раньше осели в этом регионе. Он был заселен жителями, пестрыми в этническом отношении (различные иллирийские и дако-фракийские племена, в ряде мест романизированные или эллинизированные), и составлял часть Византийской империи. С 578-581 гг. началось освоение славянами и Греции. Заселение этой обширной территории Юго-Восточной Европы стало результатом широкой инфильтрации славянского земледельческого населения, а также и многочисленных аваро-славянских военных набегов на византийские земли, когда крупные массы славян оседали в завоеванных местностях. Военные вторжения создавали условия для последующего расселения земледельцев. Основные массы славянских переселенцев на Балканский полуостров и Пелопоннес направлялись из Подунайских земель, в меньшей степени из Прикарпатья и Северного Причерноморья [28].
Славяне в VII в. проникли также на острова Эгейского и Средиземного морей и в некоторые районы Малой Азии. Как и в Греции, здесь они постепенно ассимилировались местными жителями. Наоборот, на Балканском полуострове их расселение завершилось славянизацией местного и пришлого тюркоязычного населения. Кроме того, небольшая группа славян обосновалась на побережье Рижского залива, где их остатки под именем "венды" зафиксированы в начале XII в. Генрихом Латвийским.
V-VII веками завершается последний период праславянской истории. Расселение славян на обширных пространствах Европы, их активное взаимодействие и метизация с другими этносами нарушили общеславянские процессы и заложили основы становления отдельных славянских языков и этносов.


Литература:

1. Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и ис-торико-типологический анализ праязыка и пракультуры. Т. 1-11. Тбилиси, 1984.

2. Krahe Н. Sprache und Vorzeit. Heidelberg, 1954; Krahe H. Die Struktur der alteuropaischen Hydronymie // Akade-mie der Wissenschaft und der Literatur. Abhandlungen der Geistes- und Sozialwissenschaftlichen Klasse. Bd. 5. Wiesbaden, 1962; Krahe H. Unsere altesten Flussnamen. Wiesbaden, 1964.

3. Абаев В.И. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и Запада. М., 1965.

4. Трубачев О.Н. Ремесленная терминология в славянских языках. М., 1966.

5. Филин Ф.П. Образование языка восточных славян. М-Л., 1962.

6. Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I (1-VI вв.). М., 1991.

7. Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994.

8. Мартынов В. Прародина славян. Лингвистическая верификация. Минск, 1998.

9. Брайчевський М.Ю. Римская монета на территории Украины. Киев, 1959.

10. Рикман Э.А. Денежное обращение у племен Днестровско-Прутского междуречья в первых веках нашей эры // Нумизматика и эпиграфика. Т. 9. М., 1971.

11. Абаев В.И. О происхождении фонемы y(h) в славянском языке// Проблемы индоевропейского языкознания. М., 1964; Он же. Превербы и пер-фективность // Там же.

12. Седов В.В. Диалектно-племенная дифференциация славян в начале средневековья // История, культура, этнография и фольклор славянских народов. Х Международный съезд славистов. Доклады советской делегации. М., 1988.

13. Топоров В.Н. Об иранском элементе в русской духовной культуре // Славянский и балканский фольклор. Реконструкция древней славянской духовной культуры. Источники и методы. М., 1989.

14. Васильев М.А. Язычество восточных славян накануне крещения Руси. Регионально-мифологическое взаимодействие с иранским миром. Языческая реформа Владимира. М., 1999.

15. Мартынов В. Этногенез славян. Слово и миф. Минск, 1993.

16. Kalmykow A. Iranians and Slavs in South Russia // Journ. of American Oriental Society. 1945. V. 45.

17. Милов Л.В. RUZZI "Баварского географа" и так называемые "русичи" // Отечественная история. 2000. № 1.

18. Godlowski К. Z badan nad zagadnieniem rozprestrzeniena slowian w V-VII w. n.e. Krakow, 1979; Godlowski K. Pierwotne siedziby Slowian. Krakow, 2000.

19. Топоров В.Н., Трубачев О.Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962.

20. Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970.

21. Malingoudis Ph. Studien zu den slawischen Ortsnamen Griechenlands. Bd. 1. (Akademie des Wissenschaft zu Mainz. Abhandlungen der geistes-SocialwissenschaftIi-chen Klasse. 3). Mainz; Wiesbaden, 1981; Malingoudis Ph. Toponymy and History. Observations concerning the Slavonic Toponymy of the peloponnese // Cyrillo-methodianum. VII. Thessaloniki, 1983; Malingoudis Ph. Fruhe slawische Elemente im Namensgut Griechenlands // Die Volker SUdosteuropas im 6. Bis 8. Jahrhundert. Miinchen, 1987; Малингудис Ф. Славяно-греческий симбиоз в Византии в свете топонимии // Византийский временник. Т. 48. М., 1987.

22. Трубачев О.Н. Названия рек Правобережной Украины. М., 1968.

23. Udolph J. Hidronimia staroeuropejska i praslowianskie nazw wodne // Xll Miedzynarodowy kongres slawistow: Streszczenia referatow i komunikatow. Jezykoznawstwo. Warszawa, 1998.

24. Shevelov G. A Prehistory of Slavic. N.Y„ 1965.

25. Kiparski V. Die gemeinslavischen Lehnworter aus dem Germanischen. Helsinki, 1934.

26. Бернштейн С.Б. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. М., 1961.

27. Седов В.В. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М., 1999.

28. Седов В.В. Славяне. Историко-археологическое исследование. М., 2002.


В. В. Седов

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:09 | Сообщение # 20
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
// «Русь» и «Русская земля» в мировоззрении древнерусских книжников XI-XV вв.

В науке, как отечественной, так и зарубежной, до сих пор не прекращаются споры о происхождении названий Русь, русский: варяжском, южнорусском, греческом и т.д. До конца не определены и понятия, этими словами обозначаемые. Не существует и единого мнения о формировании и значении концепта Русская земля. И я не ставлю перед собой целью разобрать в данной статье различные точки зрения на поставленные выше вопросы[1] и выявить (на основе уже моего субъективного мнения) более предпочтительные ответы, поддерживая ту или иную научную гипотезу.

Мне бы хотелось взглянуть на проблему, так сказать, “изнутри”, глазами древнерусских писателей, то есть, предпринять попытку рассмотреть генезис концептов русь/Русь и Русская земля в мировоззрении древнерусских книжников XI-XV вв. и попытаться выяснить, что же они сами вкладывали в эти понятия.

«…От варягъ бо прозвашася Русью…»

Наиболее часто и концептуально осознанно понятия Русь и Русская земля используются в раннем русском летописании. И связаны они с общей историософской концепцией начальной русской истории, осмысленной через призму Святого Писания и изложенной древнерусскими книжниками в «Повести временных лет». Рассмотрим, когда же впервые используется концепт Русь и какое понятие вкладывает в него летописец.

Древнейшая русская летопись, в недатированной части, начинает свое повествование с космографической теории расселения народов – потомков библейского Ноя праведного – после всемирного потопа: «По потопе трие сынове Ноеви разделиша землю, Симъ, Хамъ, Афетъ». Симу достались восточные страны, Хаму – «яся полуденьная страна», «Афету же яшася полунощныя страны и западныя», в том числе и «реки Десна, Припеть, Двина, Волховъ, Волъга». И здесь впервые летописец перечисляет народы, которые оказываются в Иафетовой части земли: «В Афетове же части седять русь (здесь и далее выделено мной. – А.У.), чюдь и вси языци: меря, мурома, весь, моръдва, заволочьская чюдь, пермь, печера, ямь, угра, литва… Ляхове же, и пруси, чюдь преседять к морю Варяжьскому. По сему же морю седять варязи…»[2].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что летописец выделяет русь среди других народов, причем чюдь упоминается в этом небольшом отрывке дважды: то в соседстве с русью, то в соседстве с варягами (отдельно названа заволочьская чюдь). Но, что важно, летописец не отождествляет русь и варягов. Более того, и в дальнейшем перечислении народов «колена Иафета» русь и варяги упоминаются отдельно, как самостоятельные народы, живущие в разных местах: «Афетово бо и то колено: варязи, свеи, урмане, готе, русь, агняне, галичане, волъхва, римляне, немци, корлязи, веньдици, фрягове и прочие…»[3] (С.24).

Таким образом, летописец объяснил появление на исторической арене нового народа – руси, географически разместив его среди европейских народов. Далее приводится языковая идентификация руси. По разрушении Вавилонского столпа, разделении народов и языков, потомки Иафета «прияша западъ и полунощныя страны. От сихъ же 70 и 2 языку бысть языкъ словенескъ, от племени Афетова, нарци, еже суть словене. По мнозехъ же времянех сели суть словени по Дунаеви, где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска. От техъ словенъ разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше на которомъ месте. (…) Тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне, а друзии древляне, зане седоша в лесех (…) Словени же седоша около езера Илмеря, и прозвашася своимъ имянемъ, и сделаша градъ и нарекоша и Новъгородъ. А друзии седоша по Десне, и по Семи, по Суле, и нарекошася северъ. И тако разидеся словеньский языкъ, темже и грамота прозвася словеньская» (С.24-26).

Итак, согласно космографической теории летописца, словенский народ расселился на восток, дав начало восточнославянским племенам – полянам, древлянам, дреговичам, полочанам, новгородским славянам и т.д. И хотя племена были разные, у них сохранилось языковое (родовое) единство, поскольку общей грамотой была славянская: «Се бо токмо словенескъ языкъ в руси: поляне, деревляне, ноугородьци, полочане, дреговичи, северъ, бужане, зане седоша по Бугу, послеже же велыняне. А се суть инии языци, иже дань дають руси: чюдь, меря, весь, мурома, черемись, моръдва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, нерома, либь: си суть свой языкъ имуще от колена Афетова, иже живуть въ странахъ полунощныхъ» (С.28).

Очевидно, что под “словенеским языком” летописец подразумевает не славянскую речь (т.е., собственно язык в нашем понимании), а единство славянских родов (племен), составляющих русь. Ей, руси, противопоставлены “инии языци”, которые так же ведут свой род от колена Иафетова[4], но имеют иную, не славянскую речь. «Бе единъ языкъ словенескъ: словени, иже седяху по Дунаеви, их же прияша угри, и морава, и чеси, и ляхове, и поляне, яже ныне зовомая русь[5]. Симъ бо первое преложены книги мораве, яже прозвася грамота словеньская, яже грамота есть в руси и в болгарех дунайскихъ» (С.40).

Общность славян и руси подчеркивается и одним их христианским учителем – апостолом Павлом. Поскольку «словеньску языку учитель есть Павелъ, от него же языка и мы есмо русь, темъже и нам руси учитель есть Павелъ, понеже учил есть языкъ словенескъ и поставилъ есть епископа и намесника по собе Андроника словеньску языку. А словеньскый языкъ и рускый одно есть, от варягъ бо прозвашася русью, а первое беша словене; аще и поляне звахуся, но словеньскаа речь бе. Полями же прозвани быши, зане в поли седяху, а язык словенски един» (С.42).

Из приведенных выше пассажей получается, что восточнославянские племена, объединенные славянской речью, а затем и христианской верой, и представляют собою русь.

Я умышленно пишу слово русь со строчной буквы, как оно обычно и писалось в рукописях. Публикаторы летописей поднимали первую букву по своему усмотрению там, где предполагали, что древнерусскими авторами подразумевается некое государственное образование Русь, и оставляли строчную там, где подразумевали народ русь. Это вносит путаницу в понимание концепта русь, поскольку искажает его восприятие древнерусским книжником. Концепт русь несет в себе понятие языковой (позднее – и религиозной) общности библейского народа, разбившегося в ходе своего исторического развития на восточнославянские племена и вновь объединившегося после крещения в единый русский народ, пасомый православной церковью. Этим, возможно, и объясняется титул митрополита Киевского и всея Руси, т.е. всего православного славяноязычного народа даже в тот период, когда киевский митрополит окормлял православных христиан сопредельных государств – Литвы и Польши.

Стало быть, концепт русь для древнерусского летописца имел и более древнее и более широкое значение, нежели словене. Хронологически их упоминание можно выстроить в следующей последовательности: русь => словене => восточнославянские племена. Русь воспринимается как библейский народ (а не государственное образование, которое подразумевается, когда это слово пишется с большой буквы), происходящий от Иафета. Словене и племена – как последующие в историческом времени производные образования, потомки библейской руси, а, стало быть, по-прежнему – русь.[6] Такое восприятие руси как библейского народа сохраниться в древнерусском восприятии вплоть до XV века (см. ниже).

Характерно, что и византийцы в IX веке воспринимали русь как некий таинственный народ, отождествляя его с библейским народом Ros, упоминаемом в пророчествах и «Апокалипсисе».

Исследовавший этот вопрос М.Я. Сюзюмов пишет: «В греческом переводе пророка Иезекииля раз встречается название Ros: “И бысть слово Господне ко мне, глаголя, сыне человечь, утверди лице свое на Гога и на землю Магога, князя Рос”. В «Апокалипсисе» указывается, что Гог и Магог перед концом света во главе бесчисленных войск сатаны подойдут к “священному граду”. При том интересе, с каким византийцы относились к пророчествам о гибели мира, совершенно естественно, что схоластические комментаторы Библии стали искать, где же обитает этот страшный народ Ros. Большинство церковных комментаторов помещали страну Гога и Магога по ту сторону Кавказских гор, вообще куда-нибудь подальше на север, называя их гиперборейскими народностями (т.е. народами Севера) и скифами. Итак, название Ros было хорошо знакомо византийскому обществу задолго до появления русских. Опустошительные набеги русских в начале IX в. навели ужас на византийцев. К тому же созвучие названия “русь” с библейским “рос”, конечно, не могло остаться незамеченным. Невольно могла зародиться мысль, что выступивший на историческую сцену русский народ – это и есть библейский народец Ros, ужасный своим именем, связанным с эсхатологическими пророчествами»[7].

Посмотрим, где же географически древнерусский летописец помещает русь: «Поляномъ же жившимъ особе по горамъ симъ, бе путь изъ варягъ въ греки и изъ грекъ по Днепру, и верхъ Днепра волокъ до Ловоти, и по Ловоти внити в Ылмень озеро великое, из него же озера потечеть Волховъ и вътечеть в озеро великое Нево, и того озера внидеть устье в море Варяжьское… Днепръ бо потече из Оковьскаго леса, и потечеть на полъдне, а Двина ис того же леса потечет, а идеть на полунощье и внидеть в море Варяжьское. Ис того же леса потече Волга на въстокъ, и вътечеть семьюдесятъ жерелъ в море Хвалисьское. Темже и из Руси (руси?[8] – А.У.) можеть ити по Волзе в Болгары и въ Хвалисы, и на въстокъ доити въ жребий Симовъ, а по Двине въ Варяги (варяги. – А.У.), изъ Варягъ (варяг. – А.У.) до Рима, от Рима же и до племени Хамова. А Днепръ втечеть в Понетьское море жереломъ, еже море словеть Руское, по нему же училъ святый Оньдрей, братъ Петровъ…» (С.26).

Следует обратить внимание на три обстоятельства. Во-первых, летописец помещает русь на пути из варяг в греки, то есть, от одного народа к другому. Во-вторых, один народ – варяги – дал название Варяжскому морю на севере, другой народ – русь – дал название Русскому морю на юге, т.е. в противоположной стороне. В-третьих, через апостола Андрея, занимавшегося просветительской деятельностью по берегу Русского моря, ветхозаветная (языческая) история руси связывается с новозаветной – христианской историей нового богоизбранного народа русского.

Логика повествования летописца здесь очевидна. Коль русь является библейским народом, то и о ней должно быть пророчество, касающееся ее новозаветного будущего. Вот почему, отправившись путем из греков к варягам, апостол Андрей промыслительно остановился у Днепровских гор. «И заутра въставъ и рече к сущимъ с нимъ ученикомъ: “Видите ли горы сия? – яко на сихъ горах восияеть благодать Божья; имать градъ великъ быти и церкви многи Богъ въздвигнути имать”. И въшедъ на горы сия, благослови я, и постави крестъ, и помоливъся Богу, и сълезъ съ горы сея, идеже послеже бысть Киевъ» (С.26).

Сказывается в истории русских и еще одно пророчество. Живущим в погибели по языческим обычаям восточнославянским племенам летописец противопоставляет жизнь по христианским законам уже крещеного народа. Господь не дал погибнуть славяноязычным, избрал свой новый народ и вывел его из рабства греха и хазарского владычества, как когда-то народ Моисея одарил десятью заповедями (Законом) и вывел из-под владычества фараона.

По замечанию В.Я. Петрухина, «вводная космографическая часть “Повести временных лет” завершается рассказом об избавлении славян (племени полян) от хазарской дани и власти русских князей над хазарами, подобно тому, как “погибоша еюптяне от Моисея, а первое быша работающе имъ”. Таким образом, обретение полянами своей земли в Среднем Поднепровье и утверждение там власти русских князей сопоставлялось с избавлением избранного народа от египетского плена и обретением земли обетованной – будущей христианской Руси… Это отождествление Русской земли с “новым Израилем” становится характерным для русского самосознания задолго до формирования идеи “Святой Руси”»[9].

Так завершается недатированная космографическая история руси - славяноязычного народа, потомка племени Иафета, то есть, по сути своей – библейского народа. Хочу обратить внимание, что в этой дохронологической части «Повести временных лет» употребляется только один концепт – русь, и ни разу не использован концепт Русская земля, широко используемый книжниками в хронологической части древнерусской летописи. Из этого можно предположить, что в концепте русь/Русь отразилось особое средневековое представление о синергетическом слиянии в слове русь двух понятий: народа и страны (как Греки и Варяги), в которой проживает этот народ. Однако, как мы знаем, такой страны с единым институтом княжеской власти еще не было, поэтому значение народ в концепте русь превалирует.

История Русской земли – нового государственного образования под объединяющей княжеской властью начинается с точной даты – 852 года, когда в царствование византийского царя Михаила «нача ся прозывати Руска земля. О семь бо уведахомъ, яко при семь цари приходиша Русь (народ русь, а не целое государство! – А.У.) на Царьгородъ, якоже пишется в летописаньи гречьстемь. Темже отселе почнем и числа положимъ (…) А от перваго лета Михаилова до перваго лета Олгова, рускаго князя, лет 29 …» (С.34). То есть, ранее описанное княжение в Киеве трех братьев – Кия, Щека и Хорева – относится еще к дохронологическому периоду – космографической истории руси. Олег же становится русским князем потому, что стал князем народа русь. В этом акте воплотились воля и свободный выбор самого этого народа, но в нем уже чувствуется и прообраз выбора христианства при Владимире Святославиче.

Спустя десять лет от первого упоминания Русской земли в греческом летописании, сначала изгнав варяг за море, новгородцы опять призывают их княжить в свою землю: «“Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нетъ. Да поидете княжитъ и володети нами”. И изъбрашася 3 братья с роды своими, пояша по собе всю русь (…) И от техъ варягъ прозвася Руская земля…» (С.36).

Приведенная цитата из “Повести временных лет”, кажется, перечеркивает все сказанное прежде о двух разных народах – руси и варягах. Традиционно выражение “пояша по собе всю русь” переводят как “и взяли с собой всю русь» (С.37). Иными словами, отправляясь в Новгородскую землю, варяги прихватили с собой и “всю русь”. То есть, целый народ! Однако историки до сих пор не могут найти в Скандинавии следов существования ни народа русь, ни народа рос[10], поскольку такого народа там, по всей видимости, никогда и не было. А фразу из летописи правильнее было бы перевести как “покорили себе всю русь”[11] (в древнерусском языке существует выражение “поима (от пояти) землю или городы”, т.е. покорил землю или города, но не взял с собой![12]).

Проведенный А.А.Шахматовым текстологический анализ “Повести временных лет” показал, что чтения об идентификации руси и варягов являются позднейшей вставкой, поскольку их нет в Новгородской первой летописи младшего извода, отразившей более ранний, чем дошедшая до нас редакция “Повести временных лет”, летописный свод[13]. Правда, и в Новгородской первой летописи младшего извода имеется свидетельство, что «от тех Варягъ, находникъ техъ, прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля» (Н1Л.С.106). Как же тогда воспринимать эти слова летописца? Их можно понимать как свидетельство, что пришлые варяги прозвали подчиненный ими народ русью, а территорию ими занимаемую, Русской землей. То есть, приведенное выше выражение «от тех Варягъ…» можно переводить как «теми варягами, пришлыми теми, прозвались русью, ими прославлена Русская земля»[14].

В этой связи интересно еще одно пророчество о Русской земле, вложенное летописцем в уста пришедшего в Киев варяга Олега: «И седе Олегъ княжа въ Киеве, и рече Олегъ: “Се буди (т.е. еще будет в будущем, но не сейчас! – А.У.) мати градомъ русьскимъ”. И беша у него варязи и словени и прочи, прозвашася русью» (С.38). Интересная деталь, отмеченная летописцем: варяги, славяне и прочие народности прозвались русью, т.е. стали называться русью в силу складывающихся обстоятельств – приходом в Киев!

Хочу обратить внимание, что определение (новый концепт) русский является притяжательным прилагательным, указывающим на принадлежность кому-то или чему-то. Русский князь, и города русские, и мать-столица принадлежат руси – народу (не территории!). То есть, доисторический библейский народ русь в новый, исторический период, соотносимый с новозаветной христианской историей греков (они зафиксировали его пребывание на исторической сцене), трансформировался в новый русский народ.

Пророческие слова Олега о Киеве как о будущей русской столице соответствуют греческому термину metropolis – мать городов, метрополия, столица[15]. Если же вспомнить и более раннее благовествование апостола Андрея о том, что “на сихъ горах восияеть благодать Божья; имать градъ великъ быти и церкви многи Богъ въздвигнути имать”, – то мы получим пророчество о новой христианской столице нового христианского народа – русского.

Тема нового богоизбранного – русского – народа становится доминирующей в «Слове о Законе и Благодати» пресвитера Илариона, прочитанном в церкви Благовещения на Золотых воротах в Киеве в субботу 25 марта, на престольный праздник в канун Пасхи 1038 года[16].

Промыслительное появление русского народа на исторической сцене обусловлено, по мнению Илариона, самим Святым Писанием: «Приде бо Спасъ, и не приатъ бысть отъ Израиля. И по еуагельскому слову: “Въ своа прииде, и свои его не приаша”. От языкъ же (т.е. другими народами. – А.У.) приатъ бысть. Яко же рече Иаковъ: “И тъ чаяние языкомъ”. Ибо и въ рождении его вълсви от языкъ прежде поклонишася ему, а иудеи убити его искааху, его же ради и младенця избиша. И събысться слово Спасово: “Яко мнози отъ Въстокъ и Западъ приидут и възлягуть съ Авраамомъ, и Исакомъ, Иаковомъ въ царствии небеснемь, а сынове царьствиа изгнани будуть въ тму кромешнюю”. И пакы: “Яко отимется от васъ царство Божие, и дасться странамъ, творящиимъ плоды его”. Къ ним же посла ученикы своа, глаголя: “Шедъше въ весь миръ проповедите еуагелие всеи твари. Да иже веруеть и крьститься спасенъ будеть! И шьдше научите вся языкы крестяща я въ имя Отца и Сына и Святаго Духа, учяще а блюсти вся, елика заповедах вамъ” (С.88).

Собственно эта история христианизации народов и была описана летописцем частично в доисторической (недатированной) части «Повести временных лет», в которой упомянуто крещение славян апостолом Павлом, частично в “Речи философа”, частично в рассказе о крещении языческой руси князем Владимиром. Совершенно очевидно, что летописец искал место крещенной руси – русских – уже среди “исторических” христианских народов.

Тем же поиском был озадачен и Иларион: «Лепо бо бе Благодати и Истине на новы люди въсиати. Не въливають бо, по словеси Господню, вина новааго учениа благод/е/тьна въ мехы ветхы, обетъшавъши въ иудестве, аще ли то просядутся меси и вино пролеется. Не могъше бо Закона стеня удержати, но многажды идоломъ покланявшеся, како истинныа Благодати удержать учение? Нъ ново учение — новы мехы — новы языкы, и обое съблюдется. Яко же и есть. Вера бо благодатьнаа по всеи земли простреся, и до нашего языка рускааго доиде» (С.88-90).

Итак, спасительная благодатная вера дошла до русского народа. В этом и заключается промыслительно-исторический путь распространения христианства – оно приходит на Русскую землю: «Тогда тма бесослуганиа (бесослужения) погыбе, и слово еугагельское землю нашю осиа» (С.104).

Особая заслуга в этом «великааго кагана нашеа земли» Владимира Святославича, который «не въ худе бо и неведоме земли владычьствоваша, нъ в Руське, яже ведома и слышима есть всеми четырьми конци земли». И деяния его приравниваются к апостольскому подвигу императора Константина, который «въ елинехъ и римлянехъ (т.е., в языческих народах. – А.У.) царьство Богу покори», а русский князь – «въ руси» (С.114).

Аналогичная оценка заслуг князя Владимира содержится и в «Чтении о Борисе и Глебе», написанном преподобным Нестором до 1088 г.[17]: «Бысть бо, рече, князь въ тыи годы, володый всею землею Рускою, именемь Владимеръ (…) Вчера не ведаше, кто есть Исусъ Христосъ, днесь проповедатель Его явися; вчера елинъ Владимиръ нарицаяся, днесь крьстьянъ Василий наричается. Се вторый Костянтинъ в Руси явися»[18].

Можно предположить, что с установлением института династической княжеской власти у восточных славян название доминирующего единоязычного этноса русь определило в Х веке и название государства с центром в Киеве – Русь. На такое двойственное понимание концепта русь вроде бы указывает инициатива Олега в 911 г. «положити ряд межю Русью и Грекы» (С.46), т.е. заключить с Византией (а не просто греками!) межгосударственный договор, для чего и было послано князем Олегом посольство к Византийским соправителям Льву, Александру и Константину. В таком случае народы Русь и Греки олицетворяют собой сами государства. Однако, как следует из самого договора, заключен он все же между двумя народами – греками и русью. И здесь примечательно еще одно смысловое их противопоставление – уже по конфессиональному признаку. Прибывшие в Византию мужи свидетельствуют, что они «от рода рускаго» и «послани от Олга, великого князя рускаго (…) на удержание и на извещение от многих лет межи хрестианы и Русью бывьшюю любовь». И еще раз будет подчеркнуто, что прибывшие послы стремятся укрепить договором «любовь, бывшую межи хрестьяны и Русью» (С.46).

В самом договоре греки фигурируют как христиане, им противопоставлены русины: «Аще кто убьет или хрестьанина русин, или хрестьянинъ русина, да умрет, идеже аще сотворит убийство. (…) Аще украдеть что любо русин у хрестанина, или аки хрестьанинъ у русина…» и т.д.

Для нас весьма существенным является это противопоставление христиан-греков и язычников-руси. Русь, стало быть, воспринимается древнерусским летописцем как “ветхозаветный” языческий народ, но уже включенный в мировой исторический процесс контактами с византийцами.

Важно отметить, что и в XI-XII веках концепт русь воспринимался как народ, а не государство. Например, описывая борьбу Ярослава Мудрого со Святополком, автор «Сказания о Борисе и Глебе» замечает: «В лето 6526 приде Болеславъ съ Святополкомъ на Ярослава с Ляхы. Ярославъ же, съвкупивъ Русь, Варягы, Словени, поиде противу…»[19]. В данном контексте совершенно очевидно, что слово русь использовано для обозначения этноса, и поэтому должно писаться со строчной буквы, как и варяги и словени.

«Откуда есть пошла Руская земля, …откуда Русская земля стала есть»

Уже само название древнейшей русской летописи, составленной в начале XII века в Киево-Печерском монастыре монахом Нестором, дважды использует понятие Русская земля: «Се повести времяньных лет, откуда есть пошла Руская земля, кто въ Киеве нача первее княжити, и откуду Руская земля стала есть». Здесь нет, как может показаться на первый взгляд, тавтологии. Летописец обещал рассказать, откуда пошла Русская земля, т.е. ее история (или происхождение) до первого киевского князя. Собственно эта часть уже рассмотрена нами: Русская земля происходит от библейского народа русь – из колена Иафетова. Остается рассмотреть становление Русской земли и определить самое понятие. Оно так же связано с эсхатологическим осмыслением человеческой истории.

Характерны в этом плане названия древнерусских летописей, например, Новгородской первой летописи: «Временникъ, еже есть нарицается летописание князеи и земля Руския, и како избра Богъ страну нашу на последнее время…»[20]. Или «Софийского временника», включенного в Тверскую летопись: «Временникь Софейскый, иже глаголется летописець Рускыхъ князей, и како избра Богъ страну нашу на последнее время…»[21]. Или самой Софийской первой летописи: «Временникъ, еже нарицается Летописець рускыхъ князь, и како избра Богъ страну нашу на последнее время…»[22].

Из приведенных примеров явствует, что понятие Русская земля как новой обетованной (христианской) земли формируется в процессе осмысления “последнего времени”.

Стало быть, русская история осмысляется новгородскими и тверским летописцами так же, как и киевскими – как Промысл Господень перед концом света. Характерно, что и само древнерусское летописание велось до “конца времен” – Страшного суда[23].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что понятия Русская земля и русь связаны в древнерусских произведениях с действиями (поступками) князей, митрополитов или святых. Князья владычествуют в Русской земле, митрополиты носят титул “митрополита Киевского и всея Руси”, святые молятся пред Богом за землю Русскую.

Характерно, что в руси святых не было, поскольку это был языческий народ, однако, «родъ праведныхъ благословиться, рече пророкъ, и семя ихъ въ благословении будеть»[24], и они просияли в Русской земле. Заслуга в том – Владимира Крестителя, при котором (сначала язычнике, а потом христианине) и стал складываться концепт Русская земля как христианская земля: «Сущю самодрьжьцю вьсеи Русьскеи земли Володимиру, сыну Святославлю, вънуку же Игореву (русский род князей. – А.У.), иже и святыимь крьщениемь вьсю просвети сию землю Русьску»[25]. А его сыновья пошли путем Христовым и стали первыми русскими святыми, которые ныне «ни о единомь бо граде, ни о дьву, ни о вьси попечение и молитву въздаета, нъ о всеи земли Русьскеи». Но они не только стали молитвенниками Русской земли, но и связали ее со всем христианским миром, создавая уже ее новозаветную (христианскую) историю.

«О Христова угодьника! – продолжает автор жития святых. – Блаженъ по истине и высокъ паче всехъ градъ Русьскыихъ и выший градъ, имый въ себе таковое скровище, ему же не тъчьнъ ни вьсь миръ! По истине Вышегородъ наречеся: выший и превыший городъ всехъ, въторый Селунь явися въ Русьске земли, имый въ себе врачьство безмьздное. Не нашему единому языку тъкъмо подано бысть Бъгъмь, нъ и вьсеи земли спасение, отъ всехъ бо странъ ту приходяще туне почьреплють ицеление, яко же и въ святыихъ евангелиихъ Господь рече святымъ апостоломъ, яко туне прияста, туне и дадите»[26]. Благодаря тому, что Господь послал таких святых целителей Русской земле, теперь она посещаема стала православными паломниками со всех стран. То есть уже географически оказалась связанной со всем христианским миром. Сам святой Георгий направляет слепого человека к святым страстотерпцам: « Иди къ святыма мученикома Бориса и Глеба, (…) тема есть дана благодать отъ Бога – въ стране сеи земля Русьске пращати и исцелити всяку страсть и недугъ»[27]. Таким образом, в начале XI века Русская земля, в которой появляются свои христианские святые, становится оплотом православия, и это констатируют древнерусские книжники.

* * *
Наблюдения Б.А.Рыбакова над летописными определениями понятия Русская земля в XI-XII вв. привели его к выводу «о существовании трех географических концентров, одинаково называемых Русью или Русской землей: 1) Киев и Поросье; 2) Киев, Поросье, Чернигов, Переяславль, Северная земля, Курск и, может быть, восточная часть Волыни, т.е. лесостепная полоса от Роси до верховьев Сейма и Донца; 3) все восточнославянские земли — от Карпат до Дона и от Ладоги до степей Черного (Русского) моря»[28].

Это, если так можно выразиться, чисто географическое понятие Русская земля. Однако выделение трех разных по величине «географических концентров» свидетельствует, что не одно чисто территориальное (географическое) понятие вкладывалось древнерусскими писателями в выражение Русская земля. Подразумевалось нечто более значительное и значимое, объединяющее воедино все перечисленные княжества в одно государство: исповедание единой православной веры и очерчивание территории, на которой она была распространена, возможное при четком определении всех не православных соседей. Между тем, надо полагать, такое религиозное понимание названия Русская земля[29] появилось не сразу, а только в XIII веке.

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:09 | Сообщение # 21
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Наблюдения А.В. Соловьева показали, что широкое понимание термина Руси как совокупности всех восточнославянских княжеств имело постоянное значение в двух случаях: во-первых, во взаимоотношении с западноевропейскими странами; во-вторых, в сфере церковной жизни. Он же отметил, что расширительное понимание Руси или Русской земли как всей страны было присуще периоду между 911-1132 годами. И даже смоляне и новгородцы (примечательно, что Смоленск и Новгород никогда не входили территориально в тот узкий географический ареал, который выражался в XI—XII вв. понятием Русская земля) в договорах с иностранцами назывались «русинами»[30].

В период же феодальной раздробленности, особенно со второй половины XII в., оно закрепилось преимущественно за Киевской областью[31]. Широкое понимание названия Русская земля в этот период сузилось, по мнению А.Н. Робинсона, до древних границ Среднего Поднепровья, ранее населенного полянами, т.е. включало в себя бывшее Киевское княжество, Переяславльское княжество и большую часть Черниговского княжества[32].

В обстановке распада Русской земли на удельные княжества, по мнению ученого, «само определение “русские” обычно не применялось, судя по летописям, ни к княжествам, находившимся за указанными пределами “Русской земли”, ни к населению этих княжеств, в которых жили “суздальцы”, “ростовцы”, “новгородцы”, “смоляне”, “рязанцы”, “черниговцы” и др. (по названиям столичных городов)...»[33].

В период феодальной раздробленности, во второй половине XII в., возникает концепция самостоятельных земель — “Суздальской земли”, “Смоленской земли”, “Северской земли”, “Новгородской земли” и т.д., и появляется «новая концепция “Руси” — “Русской земли”, уже не объединявшей многие восточнославянские “земли”, а противопоставляемой этим “землям”»[34].

По мнению А.Н. Робинсона, «во второй половине XII в. “широкая” концепция “Русской земли” существовала преимущественно как историческое предание, а “узкая” концепция — как обычная политическая реальность»[35], причем не только в летописании, но и в «Слове о полку Игореве» (правда, в несколько расширительном значении, за счет северских и союзных с Игорем князей)[36].

Интересно отметить, что понятие “Русская земля” в «Слове о полку Игореве» имеет своего антипода – понятие “Половецкая земля”[37], точно так же, как в двух литературных памятниках XIII в. – «Слове о погибели Русской земли» и «Галицкой летописи» – “Русская земля”, или просто “Русь”, имела антиподами всех своих соседей – “Ляхов”, “Угров”, “Ятвягов” и т.д.

Если продолжить сопоставление понятий Русская земля в исторических сочинениях XII в. и «Слове о погибели», то мы обнаружим совершенно противоположную XII в. концепцию памятника XIII в. И это при том, что социально-историческая обстановка ничуть не изменилась, более того, дальнейшее обособление княжеств еще усилилось, как и их дробление.

Тем не менее, понятие Русская земля в «Слове о погибели» трактуется в самом широком смысле и включает в себя все восточнославянские земли, населенные православными людьми, в том числе и западно- и северорусские, что, опять же, роднит этот памятник с «Галицкой летописью».

Уже в самом начале ее автор, говоря о Романе Галицком, замечает: «По смерти же великаго князя Романа, приснопамятнаго самодержьца всея Руси... велику мятежю воставшю в земле Руской, оставившима же ся двеима сынома его...»[38]. Или в рассказе об истории основания новой столицы княжества — города Холма: «..созда град..., егоже татарове не возмогоша прияти, егда Батый всю землю Рускую поима»[39]. Совершенно очевидно, что выражение «вся земля Русская» использовано здесь в самом широком значении, не ограниченном ареалом Киево-Черниговских, или – шире – южнорусских земель, а подразумевает и Владимирские, Суздальские, Рязанские и Галицко-Волынские земли, то есть, те земли, через которые прошли полчища Батыя.

И еще на одном примере уместно будет остановиться, поскольку он характеризует взгляды первого автора «Галицкой летописи» («Летописца Даниила Галицкого»)[40].

В заключительной части своего труда, в описании поездки кн. Даниила в Орду за ярлыком, он дважды использует выражение Русская земля: «О злее зла честь татарьская! Данилови Романовичю, князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевомъ и Володимеромъ и Галичемь со братомъ си, инеми странами... Его же отець бе царь в Руской земли, иже покори Половецькую землю и воева на иные страны все»[41].

Интерес представляет это указание на царство князя Романа в Русской земле и на владение ею его сыном Даниилом. Дело в том, что и Роман Мстиславич, и его сын Даниил Романович владели Киевом временно и непродолжительный срок, но автору, видимо, было достаточно самого факта для создания их обобщенной характеристики как «самодержцев Русской земли». В связи с этим хотелось бы обратить внимание на следующие обстоятельства. Князь Даниил никогда не управлял Русскою землею из Киева, но только из Галицкого княжества: первоначально из Галича, а с конца 30-х годов — из Холма.

При устойчивом употреблении автором выражения Русская земля относительно Галицких земель, и Русь – русский — относительно жителей княжества, напрашивается вывод, что Холм как новая столица княжества становится административным центром Русской земли во времена владения князем Даниилом Романовичем Киевом (т.е. в первой половине 40-х годов), во всяком случае, в представлении самого автора.

Могло ли такое быть?

Как известно, к концу XII в., точнее в середине 80-х годов «Киев не только утратил свое значение столицы (“матери”) всех городов, но даже лишился суверенных прав в собственном княжестве. Киевского княжества как государства более не существовало, так как городом Киевом владел в интересующее нас время (середина 80-х гг. XII в.— А.У.) один князь..., а землями Киевщины — другой»[42]. В Киеве княжил Святослав Всеволодович до своей смерти в 1194 г., а Киевскими землями управлял в то же время Рюрик Ростиславич.

Практически закат былой славы Киева как центра Русской земли начался с его разорения в 1169 г. Андреем Боголюбским. Затем Киев часто стал переходить от одного князя к другому.

Батыево нашествие завершило этот процесс, но не только потому, что Киев был фактически разрушен до основания и истреблены его жители (Михаил Черниговский по возвращении в Киев в 1245 г. не смог даже жить в нем), а и потому, что с этого момента Киев перестал быть центром русской православной церкви — митрополичьим городом. Еще в 1239 г. (1240) митрополит-грек Иосиф покидает Киев перед угрозой монголо-татарского нашествия, а в 1243 г. князь Даниил Романович назначает «печатника» Кирилла новым митрополитом “всея Руси”. Именно ему, по моему мнению, и принадлежит первая редакция «Летописца»[43]. Но тогда выражение Русская земля — в широком смысле — обретает под его пером новое звучание и значение для XIII века.

Кирилл писал свое сочинение, будучи уже названным митрополитом “всея Руси”. И для него, естественно, Русская земля не ограничивалась только Киевским, Черниговским и Переславльским княжествами. Для него Русская земля — это тот географический ареал, на котором проживают православные христиане. Он называл «христианами» католиков, венгров и поляков, но всегда отличал их от православной Руси, наравне с языческой Литвой и ятвягами. Поэтому его понятие Русская земля было гораздо шире устоявшегося в XII в. и включало в себя помимо традиционно называемых в XI-XII вв. центральных территорий еще и Галицкое, Волынское, Смоленское и др. княжества. Фактически он подразумевал всю территорию восточных славян, говоря о Русской земле. Описывая западных соседей Русской земли, он повествует о венграх, поляках, чехах, ятвягах, литве и немцах. Обращаю на этот факт внимание умышленно, поскольку эти же западные соседи Русской земли перечисляются и в «Слове о погибели». И, думается, не случайно, поскольку автор использовал выражение Русская земля в самом широком смысле, подразумевая под ним территорию, населенную православным народом и окруженную «не правоверными христианами» — католиками и язычниками. Этот момент в «Слове» подчеркивается особо. Перечислив всех западных, северных и восточных соседей, автор замечает, что расположенная между ними территория была покорена «Богом крестианьскому языку», то есть христианскому народу.

«О, светло светлая и украсно украшена, земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми удивлена еси, реками и кладязьми месточестьными, горами крутыми, холми высокыми, дубравоми чистыми, польми дивными, зверьми различными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами. Всего еси испольнена земля Руская, о прававерьная вера хрестияньская!

Отселе до угоръ и до ляховъ, до чаховъ, от чахов до ятвязи и от ятвязи до литвы, до немець, от немець до корелы, от корелы до Устюга, где тамо бяху тоймици погании, и за Дышючимъ моремъ; от моря до болгаръ, от болгарь до буртасъ, от буртасъ до чермисъ, от чермисъ до моръдви, – то все покорено было Богомъ крестияньскому языку…»[44].

Стало быть, и в понимании митрополита Кирилла, автора первой редакции «Летописца», и в понимании автора «Слова о погибели» Русская земля — это населенная православным народом земля, которую окружают неправославные народы. То есть, концепт Русская земля использован в этих двух памятниках в самом широком смысле: и по отношению к соседям; и в религиозном понимании.

Складывается впечатление, что если во второй половине XII - начале XIII в., т.е. в период феодальной раздробленности, концепт Русская земля воспринимался в узком смысле, как Киевское, Черниговское и Переяславльское княжества – Среднее Поднепровье – (т.е. подчиненные двум соправителям Святославу Всеволодовичу и Рюрику Ростиславичу как главам родов Ольговичей и Мономаховичей), то с появлением монголо-татар, т.е. внешних врагов, завоевавших Русскую землю, границы ее значительно расширились, как об этом свидетельствует «Слово о погибели Русской земли». И одновременно за ней закрепляется понятие земли православной[45].

Особенно заметным соединение двух понятий – Русской земли и христианской веры – происходит в повестях Куликовского цикла, в частности, в «Задонщине»: «… Царь Мамай пришел на Рускую землю…Князи и бояря и удалые люди, иже оставиша вся домы своя и богаество, жены и дети и скот, честь и славу мира сего получивши, главы своя положиша за землю Рускую и за веру християньскую». «И положили есте головы своя за святыя церькви, за землю за Рускую и за веру крестьяньскую»[46] и т.д.

Ощущая себя народом библейским, но “народом новым” – христианским, древнерусские книжники показывают причастность своего Отечества к течению Богом определенной истории.

В этом отношении характерно вступление «Задонщины», созданной в конце XIV в. или XV в.[47]: «Пойдем, брате, тамо в полунощную страну – жребия Афетова, сына Ноева, от него же родися русь православная (весьма существенное добавление, свидетельствующее о переосмыслении в новое, уже христианское, время концепта русь. – А.У.). Взыдем на горы Киевския и посмотрим славного Непра и посмотрим по всей земли Руской. И оттоля на восточную страну – жребий Симова, сына Ноева, от него же родися хиновя – поганыя татаровя, бусормановя. Те бо на реке на Каяле одолеша родъ Афетов. И оттоля Руская земля седитъ невесела…»[48].

Предопределенность такого развития событий для автора «Задонщины» очевидна: «А казнил Богъ Рускую землю за своя согрешения»[49]. Очевидна она и для автора «Сказания о Мамаевом побоище»: «Попущением Божиимъ за грехы наша, от навождениа диаволя въздвижеся князь от въсточныа страны, имянем Мамай, еллинъ сый верою (т.е. язычник. – А.У.), идоложрецъ и иконоборецъ, злый христьанскый укоритель»[50].

Однако «уподобилася еси земля Руская милому младенцу у матери своей: его же мати тешить, а рать лозою казнит, а добрая дела милуеть его. Тако Господь Богъ помиловал князей руских … на поле Куликове, на речки Непрядве. (…) И помилова Богъ Рускую землю, а татаръ пало безчислено многое множество»[51]. Но и русских воинов пало немало, а потому и сетует великий князь Дмитрий Иванович: «Братия, бояра и князи и дети боярские, то вам сужено место меж Доном и Непром, на поле Куликове на речке Непрядве. И положили есте головы своя за святыя церькви, за землю за Рускую и за веру крестьяньскую. Простите мя, братия, и благословите в сем веце и в будущем»[52].

Автор «Задонщины» часто использует рефрен “за землю за Рускую и за веру крестьяньскую”. Его нельзя воспринимать как литературное клише. В сознании древнерусского человека XV в. понятие Русская земля неразрывно было связано с христианской (а точнее – правоверной, т.е. православной) верой. Об это свидетельствует и «Краткая летописная повесть»: «…Князь великий Дмитрей Ивановичь, собравъ воя многы, поиде противу их (Мамая и его рати. – А.У.), хотя боронити своея отчины и за святыя церкви и за правоверную веру христианьскую и за всю Русьскую землю»[53]. И в «Пространной летописной повести» Дмитрий Иванович обращается с призывом к «брату своему Владимерю и къ всем княземь рускимь и воеводам: “Поидемь противу сего оканнаго и безбожнаго, нечестиваго и темнаго сыроядца Мамая за правую веру крестьяньскую, за святыа церкви и за вся младенца и старьци и за вся крестьяны сущаа и не сущаа; възьмемъ съ собою скипетръ царя небеснаго, непобедимую победу, и въсприимем Аврамлю доблесть”»[54]. Не менее важно и само осмысление князем Дмитрием ратного подвига, совершающегося в день праздника Рождества Пресвятой Богородицы: «Приспе, братие, время брани нашеа; и прииде праздникъ царици Марии, матере Божии Богородици, и всех чиновъ Госпожи и всеа вселеныа и честнаго еа Рожества. Аще оживем – Господеви есмы, аще ли умрем за миръ – Господеви есмы»[55]. То есть, если живы останемся или погибнем за православных, в обоих случаях Господу принадлежим, в Его воле пребываем.

Промысл Господень все время ощущается древнерусскими авторами: «Господь же нашь Богъ, царь и творецъ всеа твари, елико хощеть, тъ и творить»[56]. Но столь же важно для них понять предопределение Божие о судьбе Русской земли: «И възвыси Богъ род христианскый, а поганых уничижи и посрами их суровство, яко же въ прежняя времена Гедеону над мадиамы и преславному Моисею над фараоном»[57]. Осмыслению Промысла Господня о новом христианском народе способствует библейская ретроспективная аналогия. Русский народ осмысляется как носитель Божественной воли.

Интересно, что освобождение руси от хазарской дани происходит в конце “ветхозаветного периода” – перед началом новой, хронологической истории. Освобождение Русской земли от монголо-татарской дани происходит в “конце времен” – перед ожидаемым по окончании 7000 лет (в 1492 г.) концом света.

В осмыслении “последних времен” и формируется понятие русского народа как нового исторического народа – православного, избранного Богом на “последнее время”.

С падением в 1453 г. Константинополя, столицы православной Византии, не осталось больше ни одного независимого православного государства. Однако в 1480 г. Русская земля освобождается от монголо-татарского ига и становится независимым государством. В древнерусских сочинениях происходит не переосмысление, а закрепление понятий: концепт русский стал синонимом православный: «Того же лета (1453 г. – А.У.) взят был Царьград от царя турскаго от салтана, а веры рускыа не преставил, а патриарха не свел, но один в граде звон отнял у Софии Премудрости Божия, и по всем церквам служат литергию божественную, а Русь к церквам ходят, а пениа слушают, а крещение русское есть»[58].

Так к концу XV века, когда ожидался “конец света” и Страшный суд окончательно сложилось у древнерусских книжников понимание руси как библейского народа, избранного Богом перед “концом времен”, а Русской земли как земли православной, поэтому и определение русский становится синонимом понятия православный.



___________________________________________

[1] См. обзор различных точек зрения в работах: Горский А.А. Проблема происхождения названия Русь в современной советской историографии // История СССР. 1989. № 3. С.131-137; Петрухин В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. // Из истории русской культуры. Т.I (Древняя Русь). – М., 2000. С.13-372.

[2] Повесть временных лет // Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века. М., 1978. С.22-24. Далее страницы указываются в тексте статьи.

[3] Не могу поэтому согласиться с утверждением В.Я.Петрухина что «русь имеет варяжское происхождение». См.: Петрухин В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. // Из истории русской культуры. Т.I (Древняя Русь). С.61.

[4] Нельзя поэтому признать удачным перевод Д.С.Лихачевым приведенного пассажа: «Вот кто только говорит по-славянски на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане… А вот другие народы, дающие дань Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, нарова, ливонцы, - эти говорят на своих языках, они – потомство Иафета, живущее в северных странах» (С.29). Из перевода получается, во-первых, что Русь – это некая территория (государство), а, во-вторых, по-разному переводится термин “язык”: то как славянская речь, то как народ, хотя в древнерусском тексте подразумевается одно понятие – народ (род). В этой связи более удачным следует признать перевод О.В.Творогова: «Вот кто только славянские народы (выделено мной. – А.У.) на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане… А это другие народы, дающие дань Руси: чудь, весь, меря, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, нарова, ливы, - эти говорят на своих языках, они от колена Иафета и живут в северных странах». (Библиотека литературы Древней Руси. Том 1. СПб., 1997. С.69). Но, как видим, разница наблюдается только в переводе первой фразы.

[5] Из этого уточнения летописца получается, что теперь русью называются поляне как преемники целого колена Иафета, прежнее название которого ныне перенесено на одно из славянских племен.

[6] В определенном смысле В.Я.Петрухин прав, когда говорит, что «начальная русь не принадлежала “словенскому языку”» (С.61): это “словенский язык” принадлежит руси, поскольку происходит от нее.

[7] Сюзюмов М.Я. К вопросу о происхождении слова Ros, Rosia, Россия // Вестник древней истории. 1940. № 2. С.121-122.

[8] Конечно, если Варяги пишутся с прописной, то и Русь следует писать с прописной; однако не было государства Варяги! Очевидно, что летописец указывал путь от одного народа к другому, а не от одного государства к другому.

[9] Петрухин В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. // Из истории русской культуры. Т.I (Древняя Русь). С.67.

[10] Там же, С. 100.

[11] «Словарь русского языка XI-XVII вв.» так объясняет второе значение слова пояти (пояша – производное от него): «Взять себе (в свое распоряжение, владение), забрать, завладеть, захватить» и приводит в качестве примера к этому толкованию разбираемую нами фразу. См.: Словарь русского языка XI-XVII вв. Вып.18. М.,1992. С.94.

[12] См: «Батый всю землю Рускую поима» // Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 344; «Ростислав же с смолняны поима въ вълости ихъ 4 городы» // Словарь русского языка XI-XVII вв. Вып.18. М.,1992. С.94.

[13] Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С.284-340.

[14] См. многочисленные тому примеры: Словарь русского языка XI-XVII вв. М.,1987. Вып. 13. С.175-178.

[15] Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современниками и потомков (IX-XII вв.) М., 1999. С.176.

[16] Ужанков А.Н. Из лекций по истории русской литературы XI- первой трети XVIII вв. «Слово о Законе и Благодати» Илариона Киевского. М., 1999. С.5-24.

[17] Ужанков А.Н. Святые страстотерпцы Борис и Глеб: К истории канонизации и написания житий // Древняя Русь: Проблемы медиевистики. - 2000.- № 2.- С.28-50; -2001.- № 1(3).-С.37-49.

[18] Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Птр., 1916. С.4.

[19] Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Птр., 1916. С.45.

[20] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов // Полное собрание русских летописей. Т.3. М., 2000. С.103.

[21] Летописный сборник, именуемый Тверскою летописью // Полное собрание русских летописей. Т.15. М., 2000. С.26.

[22] Софийская первая летопись старшего извода // Полное собрание русских летописей. Т.6.Вып.1. М., 2000. С.11.

[23] Ужанков А.Н. “Совестные книги” Древней Руси (Русское летописание и Страшный суд) // Россия ХХI. М., 1999. №4. С.151-177.

[24] Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Птр., 1916. С.27.

[25] Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Птр., 1916. С.27.

[26] Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Птр., 1916. С.50.

[27] Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Птр., 1916. С.59-60.

[28] Рыбаков Б.А. Древние русы // Советская археология: Сборник статей. М., 1953. Вып. XVII. С. 29.

[29] После того, как я предложил такое широкое религиозное понимание названия Русская земля (См.: Ужанков А.Н. Некоторые наблюдения над «Словом о погибели Русской земли» (к вопросу о написании и времени присоединения его к «Житию Александра Невского») // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 9. М., 1998. С.114-117), аналогичное толкование представил, спустя год, и И.Н.Данилевский: «Пожалуй, самой сильной (а для средневекового книжника – и наиболее важной) чертой, которая помимо общего происхождения, роднила народы и земли, было и остается единое вероисповедание их населения. Если именно этот признак составители «Слова о погибели» и «Списка городов» рассматривали в качестве существенного при отнесении каких-либо территорий или географических пунктов к категории «русский», что само по себе весьма вероятно, то следует сделать вывод: под термином «русский» они имели в виду скорее всего этно-конфессиональную общность, близкую тому, что сейчас именуется термином «православный». См.: Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современниками и потомков (IX-XII вв.) М., 1999. С.174.

[30] См.: Der Beqriff «Russland» im Mittelalter. Von Alexander Soloviev (Genf). // Studien zur alteren Geschichte Osteuropas. I. Teil. Festschrift fur Heinrich Felix Schmid. Graz. Koln, 1956, S. 149-150.

[31] См.: Робинсон А.Н. Литература Древней Руси в литературном процессе средневековья XI—XIII вв. М., 1980. С. 223 и прим. 18—19.

[32] Робинсон А.Н. Литература Древней Руси... С. 225.

[33] Там же. С. 226.

[34] Там же. С. 225-226.

[35] Там же. С. 226.

[36] Там же. С. 227-229.

[37] Там же. С. 233.

[38] «Галицко-Волынская летопись» // Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 236.

[39] Там же. С. 344.

[40] См.: Ужанков А.Н. «Летописец Даниила Галицкого»: проблема авторства // Герменевтика древнерусской литературы. Вып. 3. М., 1992. С. 149-180.

[41] ПЛДР, XIII век. С. 314.

[42] Робинсон А.Н. Литература Древней Руси... С. 225.

[43] Ужанков А.Н. «Летописец Даниила Галицкого»... С. 150—180.

[44] ПЛДР, XIII век. С. 130.

[45] Появление самоназвания как показатель сложившегося самосознания этноса всегда предполагает и осознание иноэтничного и инокультурного – “чужого” – окружения; самоназвание не только выделяет собственный “свой” народ, но и противопоставляет его другим народам», – замечает В.Я.Петрухин. См.: Петрухин В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. // Из истории русской культуры. Т.I (Древняя Русь). С.33.

[46] Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С.7, 13.

[47] Дмитриев Л.А. Литературная история памятников Куликовского цикла // Сказания и повести о Куликовской битве. Л.,1982. С.307-310; Дмитриев Л.А. Задонщина // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вторая половина XIV-XVI в. Часть 1. А-К. Л.,1988. С.345-350.

[48] Задонщина // Сказания и повести о Куликовской битве. Л.,1982. С.7. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что издатель повести Л.А.Дмитриев “русь православную” напечатал со строчной буквы, подразумевая, видимо, под этим понятием народ, а не государство.

[49] Задонщина. С.13.

[50] Сказание о Мамаевом побоище // Сказания и повести о Куликовской битве. Л.,1982. С.25.

[51] Задонщина. С.13.

[52] Задонщина. С.13.

[53] Краткая летописная повесть // Сказания и повести о Куликовской битве. Л.,1982. С.14.

[54] Пространная летописная повесть // Сказания и повести о Куликовской битве. Л.,1982. С.16.

[55] Пространная летописная повесть. С.19-20.

[56] Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С.25.

[57] Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С.25.

[58] Тверской сборник // ПСРЛ. СПб., 1897. Т.15. С.495.

www.pravoslavie.ru

Александр Ужанков
 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:24 | Сообщение # 22
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
IV. К ВОПРОСУ О ПРОИСХОЖДЕНИИ

СЛОВА Pωζ, Pωσια, ΠОССИЯ (1)

Известно, что византийские авторы никогда не употребляли названия “рус”, а всегда писали “рос” (οι Pωζ). В русских летописях, наоборот, нет названия “рос”. Даже в том случае, когда летописец заимствует непосредственно из греческой хроники известие о нападении народа Pωζ, на Константинополь при императоре Михаиле, термин Pωζ переводится “Русь” 1.

Интересно выяснить, как появилась буква щ в слова Pωζ, Pωσια? Как в действительности называли себя русские IX и Х вв.: “рос” или “рус”?

Можно утверждать с полной уверенностью, что древние русские никогда себя “россами” не называли: в древних памятниках русского языка подобного слова нет. Мало того, можно считать, что даже сами византийские греки в разговорной речи вряд ли называли русских “россами” (οι Pωζ).

Лиутпранд, епископ Кремонский, посетивший Константинополь в середине Х в., в своем труде “Antapodosis” упоминает о русских. При этом он сообщает, что русские получили свое наименование от греческого слова “Pουσιοζ” (что значит “красный”) и что это название русским дали за особый оттенок цвета их тела (de qualitate corporis)2. По сравнению со своим смуглым видом южан, византийцы и арабы могли считать, что славяне имеют красноватое тело3. Вероятно, византийцы, встретившись с народом, который называл себя “русь”, невольно поразились созвучием этого слова с греческим pουσιοζ (красный) и стали объяснять это название оттенком цвета кожи. На основании приведенного замечания Литупранда можно сделать вывод, что в народном византийском произношении употреблялось не Pωζ, а pουσιοζ, т.е. русских попросту называли при Лиутпранде “красными”. Как же появилось в византийской письменности слово Pωζ? Почему “рос”, а не “рус”? Почему слово Pωζ, обычно не склоняется у византийских авторов4, тогда как все остальные наименования варварских народностей имеют падежные окончания (Πατζινακοι, Τουρκοι, Βαραγγοι, Φραγγοι θ ς.д.).

Известия о русском народе появляются у византийских авторов не ранее IX в. Однако безбрежная церковно-схоластическая литература, безчисленные толкования на “Апокалипсис” и пророков употребляют наименование Pωζ, начиная с самого возникновения христианства. Дело в том, что название Pωζ встречается в греческом переводе Библии, у пророков. Имя народа Pωζ, связывалось с пророчествами о конце света и потому очень часто употреблялось в церковной литературе. Византийцы чрезвычайно интересовались эсхатологическими вопросами. Книги пророков и “Апокалипсис” были очень популярны, имели многочисленных комментаторов, часто использовались в проповедях.

В греческом переводе пророка Иезекииля раз встречается название Pωζ:

“И бысть слово Господне ко мне, глаголя, сыне человечь, утверди лице свое на Гога и на землю Магога, князя Рос (Pωζ)”5.

В “Апокалипсисе” указывается, что Гог и Магог перед концом света во главе безчисленных войск сатаны подойдут к “священному граду” 6.

При том интересе, с каким византийцы относились к пророчествам о гибели мира, совершенно естественно, что схоластические комментаторы Библии стали искать, где же обитает этот страшный народ Pωζ. Большинство церковных комментаторов помещали страну Гога и Магога по ту сторону Кавказских гор, вообще куда-нибудь подальше на север, называя их гиперборейскими народностями (т.е. народами Севера) и скифами.

Итак, название Pωζ было хорошо знакомо византийскому обществу задолго до появления русских. Опустошительные набеги русских в начале IX в. навели ужас на византийцев. К тому же созвучие названия “русь” с библейским “рос”, конечно, не могло остаться незамеченным. Невольно могла зародиться мысль, что выступивший на историческую сцену русский народ — это и есть библейский народец Pωζ, ужасный своим именем, связанным с эсхатологическими пророчествами. Понятно, почему в житии Георгия Амастридского пишется о русских:

(φθοροποιον και πραγμα και ονομα, ς.ε. нападающие русские — народ, несущий гибель и по своим делам и даже по одному имени! Разумеется, для византийцев, хорошо знакомых с пророчествами и “Апокалипсисом”, само имя Pωζ было зловещим, ципсрпйьн, т.е. несущим гибель. Понятно, почему в житии указывается, что это — общеизвестно (ωζ παντεζ ισασι): βεдь в то время пророчества все знали хорошо 7.

Если иметь в виду библейское значение слова Pωζ, то нам станут ясными непонятные и противоречивые тексты знаменитого послания Патриарха Фотия о нападении русских на Константинополь. Патриарх Фотий говорил о русских как о народе, очень хорошо всем знакомом — πολλακιζ θρυλλουμευου (βεрнее: пресловутом). Эти слова Фотия приобрели в русской историографии значение непреложного доказательства того, что в IX в. русские были для византийцев уже давно знакомым народом. Однако, если внимательно проследить эпитеты Патр. Фотия, прилагаемые им к русским, то оказывается, что Фотий впадает в очевидное противоречие. С одной стороны, он называет русских народом всем известным, с другой стороны — об этих же Pωζ в своей второй беседе Фотий говорит как о народе совершенно неизвестном: e q n o z a j a n e z , a g n w s t o n , т.е. таинственный, неизвестный, e q n o z a s h m o n (неясный), m h d e m e c r i t h z k a q h m w n e p w l u s e w z g i g n w s o m e n o n (до похода на нас непонятный, нераспознанный). Как можно сочетать t o q r u l l o u m e n o n (то, о чем все болтают, общеизвестное, пресловутое) с a g n w s t o n (неизвестное), a j a n e z (темное)? Если иметь в виду конкретную народность, русских, напавших на Константинополь, — получается противоречие, действительно непримиримое 8.

Обратим внимание на то, что, говоря о русских, Фотий все время приводит библейские цитаты из пророчеств, имеющих у византийских церковных комментаторов определенное эсхатологическое значение: из “Иезекииля”, “Иеремии”, “Апокалипсиса”9. В применении к русским эти эсхатологические пророчества имеют смысл только в том случае, если под словом Pωζ понимается одновременно и библейский народ Иезекиля и русский народ. Отсюда понятно, что если русский народ до начала IX в. и был неизвестен византийской общественности, то о библейском Pωζ действительно можно было говорить как о p o l l a k i z q r u l l o u m e n o n 10. Созвучие “русь” и Pωζ давало основание говорить о недавно появившемся на исторической арене русском народе как о таинственном, неизвестном, и в то же время всем столь хорошо знакомом библейском народе Pωζ.

Связь русских с библейским Pωζ была общеизвестна и в Х в. Только этим сопоставлением русских со страшным библейским народом Гога и Магога можно объяснить, почему в распространявшихся среди константинопольского населения “пророчествах” грядущая гибель Византии связывалась именно с русскими 11. Лев Дьякон тоже считает, что o i Pωζ — это и есть библейский народ Pωζ: “но что сей народ (т.е. тавроскифы) отважен до безумия, храбр и силен, что нападает на всех соседственных народов, то многие свидетельствуют, и даже божественный Иезекиль о сем упоминает в следующих словах: “Се аз навожу на тя Гога и Магога, князя Рос”12.

Понятно также, почему византийцы в большинстве случаев слово Pωζ, не склоняют: библейское Pωζ, как I s r a h l и т.п. в греческом переводе “Библии” не склоняется.

Наименование современного народа античным или библейским названием соответствовало литературным обычаям византийских авторов. Если русских в просторечье называли r o u s i o i , то книжными названиями русских стали слова: o i r ωζ, s k u q a i тавроскифы, гиперборейские скифы.

Само собой разумеется, что после принятия русскими христианства сопоставление русского народа с библейским Pωζ, стало совершенно неприемлемо и было отброшено. Однако библейская транскрипция Pωζ, прочно завоевала место в церковных и официальных документах Византийской империи. Как производное от Pωζ византийские авторы и чиновники императорских канцелярий изобрели название страны — Pωs i a : начиная с IX в. это название окончательно утвердилось в греческом языке13. Через церковную греческую письменность и официальные акты Византийской империи — Pωs i a стала переходить и в русский язык. Иван Грозный писал слово Росийский и Росия в полном соответствии с греческим начертанием через одно “с” 14. В XVII в. по аналогии со словом “русский” слова “российский” и “Россия” стали писать через два “с”.

Таким образом, наряду с собственными названиями “русский”, “Русь”, в наш язык проникла утвердившаяся в IX в. под влиянием библейской транскрипции форма Росия, впоследствии Россия, российский.

М. СЮЗЮМОВ

ПРИМЕЧАНИЯ

1 “Лаврентьевская летопись”. 1926. С, 17: “яко при сем цари приходиша Русь на Црьград, яко же пишется в летописаньи греческом”. Подобным же образом греческое Pωζ передается словом “Роусь” в славянском переводе хроники Георгия Амартола (например, Истрин. Хроника Амартола, I,511 и II, 11).

2 Liutprand. Antapodosis. V, 15.

3 Ибн-Фадлан (922): “Я видел русских купцов... тело у них красное”.

4 Обычно: : o i r ωζ, t w n Pωζ, t w n Pωs o u хотя иногда (например, у Пселла) t w n Pωζ.

5 Иез. 38, 2. Мы совершенно не касаемся вопроса о том, кого в действительности имел в виду Иезекииль, приводя наименование Рос (в действительности не “Рос”, а “Рош”, что в данном месте в древнееврейском тексте скорее всего — нарицательное имя = “глава”). Для византийского благочестивого читателя тексты Иезекиля имели не историческое, а эсхатологическое значение.

6 Отк. 20,7 и 8.

7 Васильеаский В.Г. Житие св. Георгия Амастридского. Акад. изд. С. 64.

8 В данном случае В.Г.Васильевский (цит. соч. СХХХVI) допускает некоторую натяжку. Чтобы примирить оба текста, он переводит a g n w s t o n словом “незнатный”, что является необычным пониманием этого слова, тем более, что в другом месте Фотий вместо a g n w s t o n употребляет m n d e … g i g n w s o m e n o n : ср. также: “мы одновременно и увидели и услышали (о них) и пострадали”.

9 Иез. 38; Иер. 6,22 cл.; Отк. 20,7.

10 Слово o i q r u l l o u m e n o n у византийских авторов применяется, главным образом, к персонажам Библии и античной мифологии и в акафистах. Это вполне соответствует нашему мнению о том, что Фотий в данном тексте имел в виде общеизвестность не русских, а библейских Pωζ.

11 (“Byz. Ztschr.”, 1930), выражает удивление, почему именно русским, а не болгарам или иным врагам приписывалась эта роль в Х в.

12 Лее Дьякон, IX, 6 (привожу в переводе Попова).

13 Официальное обращение в грамотах к русским князьям дохристианского периода: G r a m m a t a K w n s n a n t i n o u k a i R w m a n o u t w n j i l o c r i s t w n b a s i l e w n w R w m a i w n p r o z t o n a r c o n t a R w s i a z (Vogt, Basile. I, 433).

14 Иван Грозный. Переписка с кн. Курбским. С. 102,117.

* "Вестник древней истории". 1940. №2. С. 121-123.

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:40 | Сообщение # 23
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
http://rusograd.xpomo.com/sedov1/sedov6.html

Седов В.В.
Древнерусская народность
Русы

В левобережной части Среднего и смежных землях Верхнего Поднепровья до последних десятилетий VII в. существовали две крупные культурные группы. Лесостепные земли принадлежали антам – носителям пеньковской культуры (сахновская стадия), а более северные области (поречье Сейма и Подесенье) заселяли племена колочинской культуры. В конце VII в. развитие этих культур в Среднем Поднепровье было прервано, что обусловлено вторжением крупной массы нового населения. Миграция последнего затронула и небольшой регион лука-райковецкой культуры в Киевском Поднепровье, где проживали поляне.

Пришлое население оказалось более активным как в хозяйственном, так и в иных отношениях. В результате в Днепровском левобережье формируется новая культура – волынцевская (рис. 9). Ранние горизонты напластований на ее памятниках характеризуются присутствием пеньковских и колочинских материалов. Так, на поселениях Ходосовка, Вовки, Беседовка, Хитцы, Роище, Обухов-2 наряду с волынцевскими формами обнаружены округлобокие и биконические горшки, прямыми аналогиями которых являются материалы позднего этапа пеньковской культуры. В ранних слоях поселения Волынцево вместе с волынцевскими встречены сосуды биконических, цилиндро-конических и тюльпановидных форм, вполне сопоставимые с колочинскими [58].

а – памятники волынцевской культуры;
б – территория дулебской и антской групп;
в – ареалы северных групп восточного славянства;
г – ареалы рязанско-окских могильников;
д – ареал салтово-маяцкой культуры

Это – очевидное свидетельство не только контактов пришлого населения с местным пеньковским и отчасти с колочинским, но и метисации аборигенов с переселенцами. Постепенно пеньковские и колочинские традиции стираются, волынцевские элементы становится доминирующими. Быстрая аккультурация местного антского населения обусловлена его этноязыковой близостью с пришлым.

Основными памятниками волынцевской культуры являются селища, которые по своим топографическим особенностям и общему облику сходны с поселениями предшествующей поры. Они устраивались на невысоких участках надпойменных террас и на всхолмлениях среди речных долин. На позднем этапе некоторые поселения располагались на относительно высоких местах. Преобладают селища сравнительно небольших размеров, но известно немало и крупных, площадью 6-7,5 га. Для характеристики их планировки данных мало. На Волынцевском поселении на раскопанной площади в 4800 кв. м открыта 51 постройка жилого и хозяйственного назначения. Но они принадлежат к нескольким строительным периодам. Тем не менее, можно говорить о расположении строений четырьмя компактными группами, внутри которых жилища размещались кучно и бессистемно. Волынцевские поселения не имели укреплений. Только некоторые из них размещались на городищах, основанных в скифское время.

Жилищами служили полуземлянки, подквадратные или прямоугольные в плане, площадью от 12 до 25 кв. м. Большинство их было опущено в грунт на глубину от 0,4 до 1,2 м. Преобладали жилища со стенами каркасно-столбовой конструкции (с горизонтальной бревенчатой или плетневой облицовкой). Раскопками зафиксированы и срубные полуземлянки. Перекрытия жилых построек были двускатными и поднимались над стенами на высоту до 1,2 м. На деревянную кровлю насыпали нетолстый слой земли с глиной. Для входа делались коридорообразные ступенчатые вырезы. Нередко в постройках имелись ямы-хранилища, вырезаемые в полу или уходящие подбоем в стену. Кроме того, вне жилищ на поселениях обычны наземные и ямные хозяйственные строения. Как видно, волынцевские жилища идентичны полуземлянкам других славянских регионов раннего средневековья.

В левобережной части Среднего Поднепровья жилища отапливались преимущественно глиняными печами. Нередко они вырезались в материковых останцах при сооружении домов, а если грунт был непригодным для этого, печи выкладывались из принесенной и сбитой спондиловой глины. В более северных областях Поднепровья были распространены печи-каменки. На Битицком, Опошнянском и некоторых других поселениях на раннем этапе устраивались также открытые очаги.

Могильники волынцевской культуры – грунтовые, без каких-либо наземных признаков. Умерших сжигали на стороне и остатки кремации ссыпали в неглубокие ямки или в глиняных сосудах помещали в них. Наиболее изученным является Волынцевский могильник, в котором раскопками вскрыто семнадцать захоронений. Сожженные кости, собранные с погребального костра и очищенные от золы и угля, с немногочисленными предметами личного убора умершего здесь обычно помещались в ямках в горшках-урнах. Нередко они сопровождались сосудами-стравницами. В захоронениях встречены стеклянные и пастовые бусы, бронзовые браслеты и др.

Одним из важнейших маркеров рассматриваемой культуры является специфическая керамика (рис. 10). Для волынцевских древностей, особенно среднего этапа, весьма характерны гончарные лощеные сосуды с высоким прямым верхом, выпуклыми плечиками и усеченно-коническим низом. Это типичные «волынцевские горшки». Их черная или темно-коричневая поверхность нередко орнаментировалась лощеными и прочерченными вертикальными и перекрещивающимися линиями. Центр изготовления этой посуды находился где-то в ареале волынцевской культуры, но пока не исследован археологами. Высказано предположение, что его следует локализовать в районе Полтавы, где еще Н. Е. Макаренко зафиксировал гончарное производство этого времени (в балке Таранов Яр близ с. Мачуха).

1, 3, 6 – из поселения Волынцево;
2, 4, 5 – из могильника Сосница

Среди лепной глиняной посуды, которая составляет 80-90% всей керамической коллекции, доминируют горшки тех же форм, что и описанные гончарные. Они имеют заглаженную или подлощенную поверхность и изготовлялись из хорошо отмученной глины с примесью мелкого песка. На среднем и позднем этапах распространяются лепные горшкообразные сосуды грубой выделки, по облику и способам изготовления близкие к глиняной посуде роменской культуры. Они делались из глины с примесью крупного шамота и имели шероховатую поверхность. Из такой глины изготавливались и сковородки, обычно с высокими бортиками. Нередки на памятниках волынцевской культуры и открытые круглодонные миски, среди которых есть и лепные, и гончарные.

Особую группу керамики составляют амфоры – двуручные сосуды так называемого салтовского типа, с характерным бороздчатым туловом, красно-оранжевой поверхностью, иногда со светлым ангобом. Такая посуда в VIII-IX вв. была широко распространена в Донском регионе и в Крыму и поступала в волынцевский регион в результате торговых операций. Процент салтовской керамики в разных местностях волынцевской территории различен. В южных местностях, пограничных с салтовским ареалом, он довольно велик (например, на поселении Вовки такая посуда составляет 21% керамического материала).

Вещевые находки из железа на памятниках волынцевской культуры представлены орудиями труда (наральники, серпы, косы, топоры), оружием и доспехами, а также бытовыми предметами (ножи, пинцеты) и пряжками. Коллекция из цветных металлов состоит в основном из украшений (височные кольца, браслеты, перстни, фибулы, бляшки, бубенчики). Наиболее яркие комплексы украшений представлены в кладах. Так, в состав Харьевского клада, обнаруженного в типично волынцевском горшке, входили золотые и серебряные серьги, шейные гривны, антропоморфные фибулы, плоские подвески, серебряная цепь и детали поясного набора [59]. Изделия из кости на волынцевских поселениях представлены проколками, кочедыками и амулетами. Встречены также стеклянные бусы и большое количество глиняных пряслиц.

Топография поселений и облик материальной культуры не оставляют сомнений в земледельческом характере экономики волынцевского населения. Материалы раскопок дают возможность восстановить и ассортимент культурных растений. Это – просо, яровая и озимая пшеница, рожь, горох, полба, конопля. На долю домашних животных приходится свыше 80% остеологического материала.

В развитии волынцевской культуры выделяются три основных этапа. Ее ранние комплексы, в которых присутствуют керамические формы пеньковского и колочинского облика, датируются (на основании дротовых браслетов с расширенными или зооморфно оформленными концами, В-образных пряжек, костыльковидных застежек и др.) начиная с последних десятилетий VII в., может быть с рубежа VII-VIII вв. Средний этап рассматриваемой культуры характеризуется исчезновением форм сосудов, продолжавших традиции пеньковской и колочинской керамики, и распространением гончарной посуды. Он определяется VIII веком [60]. На позднем этапе (вторая половина VIII в. и первая половина IX в.) наблюдается эволюционная трансформация волынцевской культуры в роменскую.

При этом гончарная посуда выходит из употребления, по-видимому, в связи с прекращением в силу каких-то исторических обстоятельств функционирования центров по ее производству. Формируется набор сосудов, характерный для роменских древностей, распространяется веревочный орнамент. Сопоставительный анализ керамики волынцевских памятников с посудой роменской культуры проведен С. П. Юренко, А. А. Узяновым и В. А. Петрашенко. В результате установлена преемственность в изготовлении посуды волынцевской и роменской культур [61]. Форма характерного волынцевского горшка (с цилиндрическим горлом и высокими плечиками) становится весьма распространенной и на памятниках роменской культуры и бытует вплоть до XI в., когда лепную посуду окончательно вытесняет древнерусская гончарная керамика. Жилища-полуземлянки, свойственные волынцевской культуре, составляют этнографическую особенность также и роменского населения. При эволюции волынцевской культуры в роменскую сохраняется неизменной и погребальная обрядность.

Основной территорией волынцевской культуры является Подесенье с бассейном Сейма и верхние и средние течения Сулы, Пела и Ворсклы, где сосредоточено наибольшее количество этих древностей. Крайние западные волынцевские поселения известны на правом берегу Днепра в округе Киева и Канева [62]. На юго-востоке волынцевский ареал простирался до верхнего течения Северского Донца, где вплотную соприкасался с территорией салтово-маяцкой культуры. Между населением этих культур устанавливаются активные контакты – некоторые салтовские вещи широко распространяются на территории волынцевской культуры [63]. В свою очередь, небольшие группы волынцевского населения проникают в соседние области салтово-маяцких древностей, на что указывают, в частности, находки волынцевской керамики в Дмитриевском могильнике [64], поселении Жовтнево, в Саркеле и других местах.

Имеются материалы, позволяющие говорить о расселении носителей волынцевской культуры и в бассейне среднего течения Дона. На памятниках боршевской культуры, безусловно родственной роменской, если не составляющей ее вариант, представлены горшковидные сосуды типично волынцевского облика. С волынцевским населением в Среднем Подонье можно связывать две группы керамики. Первую составляют характерные волынцевские гончарные горшки с пролощенным орнаментом, вторую – горшки, по форме весьма близкие к типично волынцевским, но имеющие некачественное лощение. По мнению А. З. Винникова, последняя посуда изготавливалась на месте как подражание волынцевской керамике.

Керамика волынцевского облика встречена как на поселениях (Белогорское городище), так и в могильниках (Первый и Второй Белогорские и Лысогорский). И. В. Зинковская, исследовавшая материалы Второго Белогорского могильника, отметила, что среди керамики его довольно отчетливо выделяется серия горшков с высоким, почти вертикальным горлом, полностью сопоставимая с сосудами волынцевской культуры. Исследовательница обращает внимание еще на присутствие в материалах этого памятника лепных округлобоких горшков с примесью шамота в тесте, сопоставимых с позднепеньковской керамикой. В этой связи делается предположительный вывод о некотором участии пеньковского населения в формировании славян Воронежского Подонья [65]. Очевидно, освоение славянами этого региона следует относить к начальному этапу волынцевской культуры. К числу ранних славянских памятников принадлежит и поселение в с. Ярлуково Липецкой обл., где встречены глиняные сосуды, сопоставимые с пеньковско-колочинскими [66].

На наиболее полно раскопанном поселении Титчиха, расположенном на правом берегу Дона ниже Воронежа, собственно волынцевской керамики не выявлено, но в коллекции этого памятника есть немало горшков, очень близких по форме к посуде, характерной для волынцевских древностей [67]. Это поселение принадлежит к относительно поздним среди памятников боршевской культуры, чем, видимо, и обусловлена такая картина.

Исследователи боршевской культуры нередко утверждают, что ее характеризует курганный обряд погребения. Действительно, в ареале этой культуры имеется немало курганных некрополей. Однако нельзя не обратить внимание на то, что все до сих пор раскопанные здесь курганы Подонья датируются IX-X вв., то есть принадлежат не к этапу становления боршевской культуры. При исследовании Лысогорского могильника было зафиксировано, что курганы здесь сооружены на месте предшествовавшего им поселения более раннего этапа боршевской культуры. Очевидно, курганный ряд получил распространение на среднем Дону на столетие позже становления рассматриваемой культуры. До этого боршевское население, как и носители волынцевских и роменских древностей, хоронило умерших в грунтовых могильниках. Обычай сооружать курганы с погребальными камерами-домовинами был привнесен на средний Дон только в IX в., очевидно из Верхнего Поочья.

Домостроительство боршевского региона идентично роменскому. Печи здесь выкладывались в основном из камня, так же как в деснинском регионе волынцевской культуры. Думается, есть все основания полагать, что боршевская культура на Дону, как и роменская в Днепровском левобережье, сложилась на базе волынцевских древностей (рис. 11).

рис. 11. Распространение памятников роменской и боршевской культур

а – памятники роменской и боршевской культур и подобных им древностей Окского бассейна;
б – ареал салтово-маяцкой культуры;
в – ареал дулебской и антской групп;
г – ареал кривичей смоленско-полоцких;
д – ареал славянской группы, представленной браслетообразными незавязанными височными кольцами;
е – ареал муромы;

Аналогичная ситуация имела место в бассейне верхней Оки. Памятников исключительно с отложениями волынцевской культуры в этом регионе нет, но характерная для волынцевских древностей глиняная посуда обнаружена на многих поселениях. При систематизации верхнеокской керамики VIII-X вв. Т. Н. Никольская выделила большую группу лепных горшков с прямым, вертикальным горлом и выпуклыми плечиками, которые по всем показателям тождественны характерным сосудам волынцевской культуры. Такая керамика встречена при раскопках поселений Воротынцево на Зуше, Синюково, Зайцеве, Федяшево и других. Горшки волынцевского облика с заглаженной поверхностью обнаружены также в курганах с трупосожжениями в Лебедке и Воротынцеве. Некоторые горшкообразные сосуды из Западненского могильника также очень близки к волынцевским [68].

Думается, что эти материалы достаточно определенно отражают расселение в бассейне верхнего течения Оки волынцевского населения. Это была, по всей вероятности, постепенная инфильтрация носителей волынцевских древностей, причем они, как правило, не основывали новых поселений, а подселялись на уже существующие. Видимо, поэтому волынцевская культура в Поочье не выделяется так ярко, как в Днепровском левобережье. Время миграции волынцевских племен на Оку определяется не позднее конца VII в., поскольку в VIII-IX вв. здесь широкое распространение получил уже курганный обряд захоронения, чуждый волынцевскому населению.

Сооружение курганов было свойственно предшествующему верхнеокскому населению, представленному мощинской культурой IV-VII вв. Расселившиеся в этой среде носители волынцевской культуры восприняли эту обрядность.

Племена мощинской культуры принадлежали к балтскому этноязыковому массиву. В сочинении Иордана они, по-видимому, зафиксированы под названием Coldas, в котором явно проступает голядь, остатки которой, проживавшие в XII в. на р. Протве, притоке Оки, упомянуты в летописи [69]. Первые небольшие группы славян достигли верхней Оки, как можно догадываться по находкам здесь фибул черняховских типов, еще на рубеже IV и V вв. Однако судьба их остается неясной.

Древности Верхнего Поочья VIII-X вв. по всем основным компонентам, в том числе керамическому материалу и домостроительству, сопоставимы с роменской культурой. Единство происхождения этих культур проявляется во многих деталях. Идентичны топографическая ситуация поселений, их планировка, типы жилищ-полуземлянок с глиняными печами, наборы глиняной посуды, формы горшков, мисок и сковородок. Тождественны даже орнаментальные узоры, которые наносились одинаковыми инструментами. Правда, доля орнаментированной посуды на Оке меньшая, чем в роменском ареале.

Вполне очевидно, что становление волынцевской культуры было обусловлено появлением в Днепровском Левобережье, на Дону и Оке значительных масс нового населения. Вопрос о том, откуда шла эта миграция, ныне решается достаточно авторитетно.

Эта проблема уже была рассмотрена мною [70]. Представляется, что здесь можно ограничиться кратким изложением полученных результатов.

Сопоставительный анализ характерных маркеров волынцевской культуры обнаруживает ее близость к именьковским древностям, которые в конце IV-VII в. получили распространение в Среднем Поволжье (от нижней Камы до Самарской луки) [71]. Свойственные волынцевской культуре горшки с цилиндрическим верхом и высокими плечиками были весьма характерной формой и именьковской керамики. Волынцевские миски в равной степени сопоставимы с именьковскими. Тем и другим древностям свойственны однотипные глиняные сковородки. Единственным орнаментом именьковской керамики, как и волынцевской, были пальцевые вдавления по венчику.

Однотипны и поселения волынцевской и именьковской культур. Жилища именьковской культуры – опущенные в грунт прямоугольные в плане строения каркасно-столбовой, реже – срубной конструкции – сопоставимы с волынцевскими. Отапливались они также глиняными печами, каменками или очагами. В волынцевском ареале также известны глиняные печи, каменки и очаги. Правда, в именьковских жилищах чаще встречаются очаги, в то время как на поселениях волынцевской культуры доминировали печи, а очаги свойственны только постройкам раннего этапа. Для поселений обеих культур весьма характерны ямы-кладовки однотипного строения (колоколовидной или цилиндрической формы, стенки обмазывались глиной и иногда обжигались).

Грунтовые могильники именьковской и волынцевской культур состоят из однотипных захоронений по обряду кремации умерших на стороне. Там и тут очищенные от углей и золы кальцинированные кости помещались в неглубоких ямках и сопровождались глиняными сосудами.

Нельзя не отметить и полную однородность экономики волынцевского и именьковского населения. Их культуры характеризуются одинаковым земледельческом укладом. Им свойственны одинаковые орудия сельскохозяйственного труда, идентичны культивируемые растения, тождественны соотношения долей животноводства и охоты, однороден видовой состав домашнего скота.

Установлено, что в конце VII в. основная масса именьковских поселений (а их археологам известно более 600) и могильников прекращают функционировать. Раскопки их показывают, что селения не были разгромлены или сожжены. Они были оставлены именьковским населением. В силу каких-то обстоятельств обширные плодородные земли

Среднего Поволжья оказались опустошенными. Земледельцы этого региона вынуждены были искать новые территории для своего расселения.

 все сообщения
КержакДата: Воскресенье, 04.07.2010, 09:41 | Сообщение # 24
Батько
Группа: Атаман-отставник
Сообщений: 16021
Награды: 39
Статус: Offline
Именно в конце VII в. в Днепро-Донском междуречье археологически документируется появление крупных масс нового населения, которое создает волынцевскую культуру, безусловно продолжившую традиции именьковской. Причиной миграции именьковского населения стало появление на Волге воинственных орд тюркоязычных кочевников [72].

Именьковская культура связывается со славянским этносом. Ее носителями были славяне, составившие крупную культурно-племенную группировку после гуннского погрома Черняховского ареала. В этой ситуации какая-то часть (довольно многочисленная) антов в конце IV в. переместилась из этого ареала в Среднее Поволжье, где и основала именьковскую культуру [73].

Славянская атрибуция населения именьковской культуры находит подкрепление в лингвистических материалах. Согласно В. Н. Напольских в пермских языках имеется ряд праславянских лексических заимствований, которые относятся ко времени до распада пермской этноязыковой общности, то есть они не могут быть позднее середины I тыс. н. э. [74] Заслуживает особого внимания присутствие в перечне этих заимствований лексемы рожь. Как известно, до славянского расселения в восточноевропейских землях рожь не культивировалась. Польский исследователь К. Яжджевский утверждает, что эта сельскохозяйственная культура и в Средней Европе получала распространение только в процессе расселения славян [75].

Меньшая часть именьковского населения, по всей вероятности, не покинула Средневолжские земли. П. Н. Старостин считает, что отдельные группы именьковцев ушли в глухие местности Поволжья, в частности в регион р. Черемшан, где в керамических материалах болгарского времени проявляются некоторые особенности именьковской посуды [76]. На поселении Криуши в слоях IX-XI вв. открыты полуземляночные жилища славянского облика. Нередкой находкой на этом памятнике являются горшки с высокой цилиндрической горловиной, напоминающие именьковскую керамику [77]. Подобные сосуды с полосным лощением встречены на Суварском, Танкеевском и Муромском городищах, а также в Болгарах и ряде памятников Нижнего Прикамья. Кроме того, на территории Волжской Болгарии на поселениях Белымерское, Хулаш, Кайбельское, Малопальцевское и других обнаружена славянская керамика X-XII вв.

Население Волжской Болгарии было разнородным в этническом отношении, что отмечено Ибн Фадланом, посетившим это раннегосударственное образование в составе посольства багдадского халифа в 922 г. Он называет племена болгар, эскель, сиван, баранджар и сакалиба. Последним термином (ас-акалиба), как известно, восточные средневековые историки и географы называли славян, которые играли не последнюю роль в Волжской Болгарии. Ибн Фадлан именует это государство «страной Сакалиба», а хана Алмуша – царем сакалиба. В восточных источниках IX-X вв. неоднократно называется «Славянская река». Ал-Би-руни достаточно определенно свидетельствует, что этой рекой в то время была Волга [78].

Именьковская группа славян в течение трех столетий проживала в Среднем Поволжье изолированно от остального славянского мира. Это не могло не привести к зарождению некоторых языковых особенностей диалектного характера. Представляют интерес топонимические изыскания О. Н. Трубачева, которым выявлена архаическая (реликтовая) группа водных названий, локализуемая в левобережной части Днепра и в бассейне верхнего и среднего течений Дона, включая часть речной системы Северского Донца. Это – преимущественно «гидрографические термины, характеризующие особенности воды, ее течения ("продолговатый", "тенистый, грязный", "непроточный", "обтекание" и т. п.)», с элементами специфической семантики, с реконструируемым праславянским причастием от несохранившегося в славянских языках глагола. «По всем признакам это древнейший разряд гидронимов», – подчеркивает исследователь. Произведенное им сравнение этих гидронимов с большой группой праславянских гидрографических терминов, собранных и проанализированных Ю. Удольфом, продемонстрировало обособленность (диалектность) рассматриваемых названий воды левобережно-днепровского и донецко-донского ареала [79].

Картография последних достаточно определенно указывает на связь их с территорией волынцевской и генетически связанными с ней роменской, боршевской и верхнеокской культурами (рис. 12). Здесь сосредоточена основная часть этих архаических названий. Кроме того, они в меньшем числе известны в соседних землях, куда проникли носители названных культур или их потомки, в том числе в западных районах ареала салтово-маяцкой культуры. Есть подобные гидронимы еще в междуречье Дона и средней Волги, о которых пока нельзя сказать, отражают ли они инфильтрацию волынцевско-боршевского населения или это следы миграции носителей именьковской культуры на запад. Выявляются единичные гидронимы той же архаической группы на северном побережье Азовского моря, происхождение которых объяснить пока затруднительно.

рис. 12. Распространение архаических славянских гидронимов левобережно-днепровского и донецко-донского типов

а – гидронимы (большими значками обозначены сравнительно крупные реки);
б – ареал роменской и родственных культур;
в – ареал салтово-маяцкой культуры;
г – ареал дулебской и антской групп;
д – ареал северной ветви восточного славянства;
е – ареал пеньковской культуры;

Самобытность и оторванность архаических водных названий левобережно-днепровского и донецко-донского ареала от остального славяно-русского гидронимического материала, что подчеркивается О. Н. Трубачевым, находит объяснение в трехвековой изоляции этой группы славян – носителей именьковских древностей в Среднем Поволжье.

Имеются и другие топонимические материалы, указывающие на диалектное своеобразие славянского населения, представленного волынцевской и родственными ей культурами. Так, на территории расселения этой группировки славян концентрируются гидронимы, образованные от апеллятива «Колодезь», суждения об ареальных показателях которых высказывались топонимистами неоднократно [80].

Определяется и этноним племенного образования, представленного рассматриваемыми археологическими культурами. О. Н. Трубачев в упомянутой работе высказывает догадку, что «...именно здесь начал шириться этноним Рус, Русь» [81].

В «Описании городов и областей к северу от Дуная» – историческом документе, условно называемом «Баварский географ», содержится одно из первых упоминаний этого этнонима (Ruzzi) [82].

По палеографическим особенностям рукопись «Баварского географа» исследователи относят к первой половине IX в. (Р. Новы, Э. Херрманн), по историческим реалиям, связанным с описаниями племен Моравского Подунавья, – ко времени около 817 г. (Л. Гавлик), в связи с историей ободритов – к 40-м годам IX в. (В. Фритце) или к периоду «вскоре после 795 г.» (Л. Дралле). А. В. Назаренко, недавно прокомментировавший этот исторический источник, склонен датировать дошедшую до нас рукопись второй половиной IX в., отметив при этом, что определить, является ли она оригиналом документа или копией с более раннего оригинала, невозможно [83]. Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что «Баварский географ» является памятником IX в., и следовательно, содержащиеся в этом памятнике сведения синхронны волынцевской культуре и развившимся на ее основе культурам роменской, боршевской и верхнеокской. Более того, А. В. Назаренко считает, что написание этнонима русь в этом документе свидетельствует о проникновении его в древневерхненемецкие диалекты не позднее IX в. [84]

Из информации «Баварского географа», касающейся восточноевропейского ареала (рис. 13), следует, что русы были ближайшими соседями хазар (Caziri). Где-то по соседству находились области Forsderen liudi (по всей вероятности, как считает ряд исследователей, здесь ошибочно передано древневерхненемецкое Foristari liudy, то есть 'лесные жители' от forist 'лес'), которые следует отождествлять с древлянами – лесными жителями («зане седоша въ лесехъ» – сообщают летописи), и Fresiti. Согласно предположению И. Херрманна, последний этноним аналогичен древневерхненемецкому Freisassen 'свободные жители' [85]. В таком случае под именем Fresiti, вероятно, скрываются поляне – жители «поля» – незалесенной (свободной от леса) местности.

рис. 13. Историческая ситуация в Юго-Восточной Европе в первой половине IX в.

а – археологические ареалы славян;
б – территория салтово-маяцкой культуры;
в – ареал волжских болгар;
г – ареал муромы;
д – ареал мордвы;
е – хазарские крепости, выстроенные византийскими мастерами в 830-х гг.;
ж – хазарские городища, на которых византийскими строителями в те же годы были воздвигнуты каменные фортификации;
з – прочие крепости Хазарского каганата;
и – места находок пяти- и семилучевых височных колец (четвертой группы по Е.А.Шинакову);
к – этнонимы «Баварского географа»

К восточноевропейскому ареалу принадлежат также Velunzane (явно волыняне), Busane (бужане), Unlizi (уличи), Aturezane (предположительно тиверцы). Все они вполне определенно и достаточно надежно локализуются на археологической карте IX в. Восточной Европы. В результате русам достается ареал волынцевской культуры, который находится как раз между территорией хазар с одной стороны и регионами древлян и полян – с другой. В «Баварском географе» упомянут еще ряд этнонимов племен южной части Восточной Европы, которые не имеют параллелей в этнонимике русских летописей. Локализация этих племен пока невозможна. По всей вероятности, эти этнонимы принадлежат небольшим племенам, составляющим крупные племенные образования (только они и называются в русских летописях), подобно тому как, например, в составе ободритов известны мелкие племенные группы вагров, варнов, травян, линян, полабов и древян.

Согласно А. В. Назаренко, народ русь в IX в. был достаточно известен в Баварии, которую в это время связывал с Восточной Европой торговый путь, проходивший вдоль правого берега Дуная и далее через Верецкий перевал и область восточнославянских хорватов [86].

О том, что русы IX в. были славянами, свидетельствуют восточные авторы. Так, Абдаллах Ибн Хордадбех в сочинении «Книга путей и стран», написанном около 847 г., сообщает: «Что касается русских купцов – а они вид славян – то они вывозят бобровый мех и мех черной лисицы и мечи из самых отдаленных (частей) страны Славян к Румскому морю, а с них (купцов) десятину взимает царь Рума (Византии), и если они хотят, то отправляются по реке славян, и проезжают проливом столицы Хазар, и десятину с них взимает их (Хазар) правитель» [87]. Передавая идентичную информацию, восходящую, как полагают исследователи, к единому источнику, Ибн ал-Факих (30-50-е годы IX в.) там, где Ибн Хордадбех говорит о русах, прямо пишет о славянах [88].

Очевидно, что восточные авторы IX в. русами считали какую-то племенную группу славян Восточной Европы.

Впервые этноним русы (Hros) назван в сирийском источнике VI в. – «Церковной истории» Псевдо-Захарии. Будучи сторонником скандинавской атрибуции этого этноса, Маркварт полагал, что это были выходцы из Скандинавии, появившиеся в землях Юго-Восточной Европы уже в это время [89]. А. П. Дьяконов и Н. В. Пигулевская сопоставили русов сирийского источника со славянами-антами, известными по описаниям византийских авторов VI в.90 Б. А. Рыбаков попытался локализовать славян-русов в Среднем Поднепровье, полагая, что их древности характеризуют клады вещей так называемого антского типа [91]. Однако сирийский источник VI в. не сообщает никаких географических координат местожительства русов, поэтому связь их с конкретной территорией, предлагаемая исследователями, остается проблематичной. X. Ловмяньский, признавая этноним Hros/Hrus у Псевдо-Захарии «первым подлинным упоминанием о руси, не вызывающим оговорок», считал, что это название попало в труд сирийского автора из армянского источника, где Hros значится в конце списка кавказских народов [92]. Вопрос о русах VI в., их местожительстве и связи с русами IX в., таким образом, остается пока нерешенным.

О происхождении этнонима русы в научной литературе высказано множество предположений и догадок. Информация по этому поводу, содержащаяся в русских летописях, противоречива и дает повод для разных толкований. Составленная в начале XII в. Повесть временных лет сообщает, что в 862 г. «русь, чюдь, словени и кривичи и вси» решили пригласить князей из-за моря и обратились «къ варягомъ, к руси». «И отъ техъ варягъ прозвася Руская земля» [93]. Однако далее, под 882 г. тот же источник свидетельствует, что Олег, организуя поход из Новгорода в Поднепровье, берет в свое войско «многи варяги, чюдь, словени, мерю, весь, кривичи». Руси в дружине Олега не оказывается. И только после того как Олег утвердился в Киеве, «варязи и словени и прочи прозваша-ся русью» [94].

В научной литературе длительное время доминировало мнение о скандинавском происхождении этнонима русь. При этом исследователи обычно ссылались на летописное сообщение 862 г., хотя ныне окончательно установлено, что племени русь в Скандинавии никогда не было, а написание «к руси» в этом месте Повести временных лет, согласно А. А. Шахматову, является вставкой [95]. Высказано предположение, что исходным для становления этнонима русь был западно-финский термин Ruotsi/Rootsi, прилагаемый к Швеции. Последний в славянской среде и перешел в этноним русь, что с филологической точки зрения представляется оправданным. Это мнение было поддержано многими учеными, в том числе такими авторитетными, как А. А. Шахматов и М. Фасмер.

Однако сам термин Ruotsi/Rootsi не является собственно финским, это – западнофинское заимствование из древнегерманского. В этой связи высказана догадка, что древнегерманская лексема rops «гребцы» была самоназванием скандинавов, нередко приплывавших в земли западно-финских племен. Отсюда, будто бы, западно-финское название шведов Ruotsi/Rootsi. В Восточной Европе термин русь, трансформировавшийся из этой западнофинской лексемы, первоначально, как полагают сторонники этой гипотезы, имел этносоциальное содержание – так звались представители дружинного сословия независимо от этноса. Распространение понятия «русь» на полиэтничные дружины привело к размыванию ранее четко выраженной приуроченности названия к скандинавам. На следующей стадии термин русь был перенесен на всех жителей Древней Руси [96].

Археолог не может согласиться с такими построениями. Если Ruotsi/ Rootsi является общезападнофинским заимствованием, то оно должно было проникнуть из древнегерманского не в вендельско-викингское время, а раньше – до распада западнофинской общности, то есть до VII-VIII вв., когда уже началось становление отдельных языков прибалтийских финнов [97]. Тем не менее существенных проникновений скандинавов в западнофинский ареал в первой половине I тыс. н. э. археология не фиксирует, они надежно датируются только вендельско-викингским периодом. Следовательно, с исторических позиций рассматриваемая гипотеза не находит подтверждения.

Если все-таки исследователям в дальнейшем удастся обосновать скандинавское начало этнонима русь, то тогда можно будет говорить о встрече северного и южного названии русь, поскольку мысль о его южном происхождении представляется достаточно оправданной.

Если русы, как было показано выше, были одним из крупных диалектно-племенных образований славянства, представленного в V- IX вв. именьковской и волынцевской культурами, то их истоки следует искать в провинциально-римском ареале Северного Причерноморья. В таком случае начало этнонима русь могло восходить к антскому периоду, когда имел место славяно-иранский симбиоз. Лингвистические изыскания О. Н. Трубачева показали, что в Причерноморских землях наряду с иранским этническим элементом длительное время сохранялся и индоарийский компонент [98]. Следовательно, утверждения лингвистов об иранском или индоарийском происхождении этнонима русь приобретают надежную историческую подоснову. Подобно некоторым другим славянским племенным названиям (сербы, хорваты, анты и др.) русь, согласно выводам исследователей, ославяненный, первоначально неславянский этноним. Он восходит или к иранской основе *rauka- *ruk- 'свет, белый, блестеть' (осетин, ruxs/roxs 'светлый', персид. ruxs 'сияние') [99], или, как и обширная однокорневая топонимическая номенклатура Северного Причерноморья, произведен от местной индоарийской основы *ruksa, *ru(s)sa 'светлый, белый' [100].

В труде Ибн Русте, написанном в самом начале X в., но восходящем к середине IX в. (к Ибн Хордадбеху и ал-Джайхани), сообщается, что у русов «есть царь, называемый хакан русов» [101]. О таком же титуле правителя русов («и падшаха русов зовут хакан русов») писал и автор «Маджмал ат-таварих» [102]. О наличии у русов в IX в. раннегосударственного образования – каганата сообщает еще западноевропейский источник IX в. Вертинские анналы, о чем подробнее сказано ниже.

Каких-либо данных, позволяющих сомневаться в существовании в IX в. Русского каганата, у нас нет. Мнения историков относительно его местонахождения из-за отсутствия конкретных исторических свидетельств разошлись. Одни исследователи (А. А. Шахматов, А. А. Васильев, Дж. Бери и другие) утверждали, что это государственное образование находилось в Новгородской земле и его создателями были русы-варяги. П. П. Смирнов и О. Прицак склонны были локализовать каганат русов на верхней Волге, Г. А. Вернадский – в Приазовье, исследователь истории хазар М. И. Артамонов – в Поднепровье. Согласно А. П. Новосельцеву, Русский каганат возник в северной части восточнославянского ареала, где властвовали варяги, затем сфера его влияния распространилась на юг до Среднего Поднепровья [103]. Привлекая археологические материалы более раннего времени (VI-VII вв.) Б. А. Рыбаков считал, как уже говорилось, что племя русь проживало в Среднем Поднепровье и оно стало основателем Русского каганата IX в. [104]

В настоящее время археологические материалы позволяют локализовать Русский каганат вполне определенно. Как известно, в VIII-IX вв. доминирующее место в истории Юга Восточной Европы принадлежало Хазарскому государству. Это было достаточно мощное образование, подчинившее ряд воинственных кочевых племен степей Причерноморья и Прикаспия и сумевшее в течение длительного времени сдерживать натиск Арабского халифата на Кавказе. Хазария занимала обширную территорию, включавшую на севере весь бассейн Северского Донца и бассейн Дона почти до Воронежа, на западе – Северное Приазовье и часть Крыма, на юге – Кубань и предгорья Кавказа вплоть до Каспийского моря. Население Хазарского государства было многоэтничным, в его составе были хазары, аланы, болгары, угры, славяне и другие более мелкие племена. Арабские авторы сообщают о десятке городов-крепостей, имевших мощные каменные фортификационные сооружения. Они были сконцентрированы на юго-восточной окраине Хазарии, куда через Дербентские «ворота» могли в первую очередь проникнуть боевые силы ее главного противника – Арабского халифата [105]. На всей территории Хазарского каганата с VIII в. получила распространение салтово-маяцкая культура. Как показал М. И. Артамонов, это была культура всего населения Хазарского государства. По деталям погребальной обрядности, керамическому материалу и особенностям домос